Позже Довид из Лелова, Еврей и Буним сидели вместе на постоялом дворе. До сих пор они не могли произнести ни слова.

Наконец заговорил ребе Довид, — и, в первый раз с тех пор как он нашел в Люблине духовную родину, в словах его ощущалась тревога.

-Путь оборвался, — сказал он. — Где мы очутились? Куда нам направиться? Мы не можем вернуться. Помилуй нас, Господи!

-Разве вы не учили нас, — сказал Еврей, — что когда мы мним себя потерянными, то это знак, что скоро явится нам милость Господня? Она будет сильнее суда над нами. Много или мало мы знаем о Боге, но мы знаем твердо: Он не колдует. У колдуна нет времени для милости.

Буним живо повернулся к Еврею.

-Ты прав, ребе. Бог не волшебник. Это волшебник демонстрирует свою силу, как павлин — свой хвост. Бог скрывает ее.

-Друзья, — сказал Довид, — давайте помолимся вместе. Настал тяжелый час. Тяжелее не бывало. Давайте вместе молиться.

И они втроем образовали круг безмолвной молитвы.

После этой молитвы они сидели молча и умиротворенно. Вошел габай, он пригласил ребе Довида и Яакова Ицхака зайти к ребе.

Довид спросил, может ли реб Буним пойти с ними. Вскоре они получили согласие.

-Что он хочет сообщить нам? — спросил Довид по дороге. — И что мы скажем ему?

-Мы можем сказать только одно, — заметил Еврей. — Ничто не приведет нас и народ израильский под руку Господа, только всеобщее покаяние и всеобщее к Нему обращение.

-Он скажет, — вставил Буним, — что народ израильский никогда не обратится.

Еврей странно посмотрел на него.

-Сейчас он должен так сказать.

На пути у них маленькая девочка прыгала на одной ножке. Она прыгала с камня на камень по замощенной улице и старалась прыгать в определенном порядке и ритме. Она была слишком сосредоточенна, чтобы смотреть вокруг, и неожиданно ее голова столкнулась с коленом Довида. Она не очень ушиблась, только посмотрела вверх слегка удивленно и укоризненно.

-Да, — сказал Довид, я виноват. Где были мои глаза? — И он достал из огромного кармана леденец.

И вот все трое стояли перед ребе. Он казался более спокойным, чем за столом, но на лице его можно было заметить болезненное напряжение.

-Садитесь, — сказал он подчеркнуто дружески. — Я хочу знать, — сказал он, — о чем говорили ученики после того, как мы разошлись. У меня возникло чувство, будто после моей речи распались звенья хорошо спаянной цепи. Я видел, как вы шептались. Может быть, вы скажете — о чем? Это поможет мне понять, что же происходит в умах учеников.

Довид задумался:

-Не помню, чтобы я шептался. Или не заметил.

-А ты, Яаков Ицхак? — спросил ребе.

-И я не помню, я ничего не шептал. Разве что в задумчивости пробормотал что-то сам себе о том, что было у меня на уме. Но я ни с кем не перешептывался.

-А что было у тебя на уме?

-Ребе, — сказал Еврей, — в прошлую ночь мне снилось, что весь мир сгорел. Я пролетел через этот пожар, и вокруг меня неслись разметанные обломки звезд. Когда я проснулся, вокруг все было охвачено пламенем и не сразу погасло. Я с трудом встал, руки мои так дрожали, что я с трудом смог зажечь свечу. Чтобы успокоиться, я открыл Писания. Они открылись на словах Господних, обращенных к Баруху, сыну Нерии: «Все, что Я построил, разрушу, и что насадил, искореню, — всю эту землю. А ты просишь себе великого — не проси». Эти слова не выходили у меня из головы. Утром, когда вы читали Десять заповедей, мне казалось — сами прилетели в дом, чтобы слушать. Но потом я вдруг опять увидел тот же огонь, что во сне. Из него раздался голос: «Великого — не проси». Позже, когда вы говорили об откровении, мне показалось, я слышу, как гудит шофар с Синая. Но тут же услышал эти же слова: «Великого — не проси». И, когда вы замолчали, я все еще шептал их сам себе.

-Что же было у тебя на уме, когда ты шептал?

-У меня на уме? Ничего. Только эти слова.

-Но ты думал о ком-то в этот момент?

-Да, конечно. Я думал о нас всех.

-Обо всех?

-Конечно, обо всех.

-В таком случае скажи мне, что случилось с нашей цепью?

-С цепью?

-Несмотря на мелкие конфликты, какие всегда случаются там, где много людей, Люблин всегда славился тем, что был един в достижении цели. Но вот случилось нечто, от чего наша связь ослабла.

-Я должен подумать, — отозвался Еврей, — о том, что вы сказали. — Он задумался. — Я не видел, чтобы она ослабла, до сегодняшнего дня. Были моменты разъединенности между мной и другими с самого начала. В том, что касалось вопроса о чуде. Но она уменьшалась. Наоборот, теперь я в прекрасных отношениях со многими верящими в сверхъестественное.

-В чем же причина этой разъединенности?

-Для многих ваших учеников, ребе, все события в мире делятся на естественные и так называемые чудесные. Я и еще некоторые другие все больше приходим к убеждению, что такого разделения на самом деле не существует. Я не могу думать, что Бог смущает наши бедные умы, нарушая законы природы. Я думаю, что, когда мы говорим «природа», мы говорим о том, как вещи были сотворены, а когда говорим «чудо», мы говорим о скрытом в них откровении. В первом случае мы видим творящую руку Господа, а во втором — указующий перст. Но по сути это одно и то же. Различие состоит в том, что палец виднее для нас. «Чудо» — это просто открытие нашей способности воспринимать скрытое откровение. Кто может знать границы сущего, если они сотворены Богом?

-Это ты выразил достаточно ясно, Яаков Ицхак. Но скажи, почему до сегодняшнего дня ты не так чувствовал ослабление цепи?

-Только сегодня произошло событие, поколебавшее мою связь с Люблином. И Довид тоже это почувствовал... И, возможно, Буним.

Буним кивнул так энергично, что его аптекарская шапочка съехала на сторону и светлые волосы выбились наружу во все стороны.

-В чем же причина этого?

-В ваших словах, ребе, о власти и искуплении. Разрешите мне высказать вот сейчас перед друзьями то, что в самой сокровенной глуби моего ума. Тогда это станет яснее.

-Говори.

-Вы должны знать, ребе, что я с самого детства твержу псалмы. Когда случалось что-нибудь необычайное, тревожащее мое сердце, будь то беда или радость, я начинал повторять какой-нибудь псалом или отрывок из него, и внутри меня восстанавливался мир. То же происходило и в самые трудные минуты моей страннической жизни. Часто я проводил несколько бессонных ночей подряд. Я был одинок и со страшной ясностью сознавал свою ничтожность и ничтожность человека вообще. В такие ночи ко мне возвращались слова, полные новой силы и значения: «Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моем день и ночь?» И я понял: пока человек мнит, что он может получить сам от себя совет, мечтает с помощью рассуждения обрести свободу, до тех пор он будет рабом и скорбь будет в сердце его, а Господь будет скрывать от него лицо свое. Только когда человек усомнится в себе и со всей силой отчаянья обратится к Богу, как написано: «Авраам не узнает нас, и Израиль не признает нас своими; Ты, Господи, Отец наш», — тогда он получит помощь. И, когда я это понял и обратил свою измученную душу в отчаянии к Богу, я получил помощь. И тогда же я понял то, о чем давно размышлял, — сокровенный смысл омовения. Ты покидаешь себя, ты расстаешься с собой совсем, и тогда ты обретаешь себя. С тех пор я верю всем сердцем, что так обстоит дело с каждым из нас и со всем народом Израилевым. Действительно, спасение зависит от нас, но не от нашей силы, а от раскаяния. Правду говорят наши мудрецы, что все назначенные для прихода Мессии сроки прошли. Его приход теперь зависит от нашего раскаяния и нашего возвращения к нему. Бог нуждается только в нашем раскаянии, чтобы спасти мир. Он не отвернул от нас лица. Это мы отвернулись от Него. Как только мы обратимся к Нему, его лицо осветит Нас. Иногда в тонком сне я вижу, как Мессия поднимает шофар к своим губам. Но не дует в него. Чего он ждет? Уж не того, чтобы мы заклинали таинственные силы, а просто чтобы мы, заблудшие сыновья, вернулись к Отцу.

Ребе слушал его терпеливо. Только на мгновение тень гнева пробежала по его лицу. Потом он поднялся. Ученики его, конечно, тоже. Он подошел к столу, который стоял между ними. Властно он положил обе руки на стол, правую — на лежащую на нем книгу, как будто хотел дать священный обет.

-Люди Израиля не покаются, — произнес он, — как Спаситель уже придет.

Ласточка влетела через открытое окно и заметалась по комнате. Как слепая, она колотилась о стену, пока, наконец, с усилием не отлетела от нее и не упала на стол, где рядом с книгой и осталась.

Чтобы дом не рухнул под давлением духа над ними, Буним задал какой-то сложный вопрос о толковании Писания. Они сели и целый час обсуждали его. Довид же держал все это время в руках ласточку. Он налил в блюдце воды, чтобы она напилась, когда придет в себя.