Пора было идти спать, но Яаков Ицхак чувствовал необычную бодрость. Впрочем, он с юности засыпал с трудом. Но он знал, что стоит ему лечь, как он мгновенно уснет. Так случалось каждую ночь, с тех пор как он поселился в Люблине. А раньше он никак не мог заснуть, долго перебирал в уме события дня. «Что это? — спросил он себя, — как случилось, что я стал засыпать так быстро? Я отдаю себя в чьи-то руки, я засыпаю, как дитя на материнских руках. Все мое сопротивление исчезло, и я научился отдавать себя». Потом он вспомнил, как осмелился сказать ребе о тайном смысле омовения, что он состоит именно в отказе от себя. «Это было глупо, — сказал он себе, — он сам все знает. Этому я научился у него. И все же...» Он задумался, потому что, как ни был ясен и бодр его ум, он не мог выразить то, что пришло ему в голову. Он понимал только, что это нечто необычайно важное для всей его жизни, может быть, самое важное, но не мог понять, что это. Он бросил тщетные старания вспомнить, пошел в постель и проговорил молитву на сон грядущий. «Господи, я прощаю всех, кто разгневал меня или причинил мне зло... Пусть никто не будет наказан из-за меня. Да будет воля Твоя, Господи. Бог мой и Бог отцов моих, чтобы я не согрешил пред Тобой и не разгневал Тебя». Он завернулся в одеяло и в то же мгновение уснул.

Он спал спокойно, но на исходе ночи, перед рассветом, ему приснился тяжелый сон.

Он, спящий, стоял на свежем пепелище и вглядывался в утлый серый свет. Внезапно оттуда очень медленно выехал человек на быке. На нем был длинный черный плащ, на котором серебром были вытканы таинственные знаки. В руке всадник держал странный жезл, при ближайшем рассмотрении оказавшийся змеей. Бык остановился, задыхаясь, как будто устав от страшной тяжести. Спящий рассмеялся прямо в морду быка, и тот исчез. Потом он рассмеялся над змеей, и той не стало. Тогда он засмеялся в лицо человеку, теперь спешившемуся, но тот не исчез, исчезла только его одежда. Она сползла с тела, обнажив наготу, которая сразу стала огненной. Сновидец пытался засмеяться и не смог, он понял, что над огнем смеяться нельзя. Человек поднял руку, — и все вернулось: одежда, бык и змея, а на голове человека теперь засверкала корона. Это была настоящая золотая корона, только золото было жидким, хоть оно и не растекалось. Смеяться было уже невозможно. Человек что-то сказал быку, и тот кивнул. Потом человек поднес жезл к спящему и что-то пробормотал. Змея выплюнула яд. Но спящий дунул — и он отлетел в сторону. Тогда человек взмахнул жезлом, и змея приготовилась кинуться на спящего и задушить его, но тот свистнул, — и она отступила. Когда человек в плаще увидел это, он бросил жезл на землю, тот выпрямился и превратился в куклу в белоснежной рубахе и с голыми ногами. Голова ее была головой одной умершей женщины, но она говорила. «Это я», — сказала голова. «Это ты», — подтвердил спящий. «Я — Фогеле», — сказала голова. «Ты — Фогеле». — «Я — Шендель Фройде». — «Ты Шендель Фройде». — «Я — Фогеле Фройде», — сказала голова. Спящий упал... Тут сон вылетел из него, и он проснулся. Но не осмеливался в это поверить.