Циля, жена ребе, родила ему четырех сыновей и дочь. Старшему, Израилю, было тогда около восемнадцати лет, он недавно женился. Он любил одиночество. К отцу он испытывал такое почтение, что первый никогда не осмеливался заговорить, а ждал, когда тот обратится к нему. С учениками он близко не сходился, жил своим домом и к отцу приходил с женой только по субботам и праздникам. Про него уже в ранней юности можно было сказать то, что сказал один из учеников Еврея гораздо позже: он был «трактатом в себе и для себя». Второй сын, Иосиф, четырнадцати в то время лет, был очень робок и никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись предварительно с отцом. О десятилетней дочке было известно только то, что она гораздо больше была привязана к Рохеле, чем к матери. Третий сын был болезненный шестилетний ребенок, а четвертый еще лежал в колыбели.

Циля была маленькой женщиной деликатного телосложения, с очень узким личиком. Неизвестная болезнь пожирала ее. Она все время думала о смерти. И даже сразу после бракосочетания попросила ребе, чтобы он не замедлил помочь ей, как только она окажется в высшем мире. Она никому не говорила о своей болезни и уклонялась от вопросов. Она оставалась по-прежнему спокойной и ровной, только похудела еще больше и краска совсем сошла с ее губ. Врача в дом она не пускала. Ребе старался угадать малейшее ее желание. Ни одного человека он не слушал с таким вниманием, как ее. Никогда не перебивая, выслушивал внимательно все, что она говорила.

Когда Рохеле доложила ей, что Айзик хочет переговорить с ней, и намекнула на предмет разговора, Циля вначале решительно отказалась. Но Рохеле настаивала, утверждая, что есть вещи, не терпящие отлагательства, тем более что никому не известно, когда вернется ребе. В конце концов она согласилась и назначила час, но настояла на том, что Израиль и Иосиф будут при этом присутствовать.

Любимым занятием Израиля были прогулки в окрестностях Люблина, особенно он любил созерцать воду. Он как раз гулял по берегу реки, когда его позвали. Израиль пришел, но предпочел стоять не вместе со всеми, а в стороне, в оконной нише. Он был высок, как отец, но гораздо уже и стройнее, в нем не было отцовской величественности. Он высоко держал голову, как отец, но взгляд его был гораздо печальней и всегда устремлен вдаль.

Черты Иосифа были гораздо грубей, чем у брата. Он все время мигал, как будто солнечный свет раздражал его.

Айзик начал осторожно, тщательно выбирая слова. Он рассказал о последних событиях, о личности сомнительного ученика и об известных ему обстоятельствах его жизни. Он поведал, что тот лишился благоволения родителей своей жены из-за неподобающего поведения, что жил как бродяга и что его покинутая жена умерла с горя. Все заметили, что жена ребе сначала слушала его совершенно невозмутимо. Но когда речь зашла о подаренной рубахе, нахмурилась и вздрогнула, услышав о смерти его жены. Айзик подумал, что настал момент коснуться самого главного. Он обращался одновременно к матери и сыновьям, но потом к одному только Израилю.

Израиль все время стоял у окна. Иногда он даже отворачивался и смотрел на улицу. Но когда Айзик произнес главное обвинение, употребив иносказательное выражение «сто и двадцать лет», Израиль подошел к нему стремительно и сказал: «От меня ты не дождешься осуждения». Опустив голову, что было не в его привычках, будто стыдясь стремительности своих движений, он снова вернулся к окну.

Айзик, выше, чем обычно, приподняв левое плечо, вопросительно посмотрел на Иосифа. Иосиф же избегал смотреть на него и ничего не говорил даже тогда, когда Айзик подошел к нему и заглянул в лицо. Усмешка исказила лицо Айзика.

-Что, вы, хасиды, хотите от меня? — спросила Циля, когда он закончил свою речь.

-Чтобы вы предупредили ребе.

-Почему я?

-Потому что он прислушивается к вам.

Казалось, губы Цили стали еще белее.

-Я могу сказать ему только правду, — произнесла она с трудом.

-Правды достаточно, — ответил Айзик.

Израиль отошел от окна, с любовью взглянул на мать, кивнул брату и вышел. Оставшиеся в комнате молчали.