С той ночи, как Еврею явились Шехина и два крылатых существа, в его речи появилась новая присказка. Он часто говорил: «Искупление близко». Но всегда он сразу же говорил и об обращении к Богу, добавляя: «Оно зависит от нашего покаяния, от нашего возвращения к добру». Как же было совместить эти два противоположные высказывания? С одной стороны, последние дни близко, а с другой — все зависит от нас. Их можно было понять и совместить через понятие мистического единства — эта тайна приоткрывается не иначе как всей его жизнью и смертью. Мой скромный вклад в толкование таков: последний день близок, занимается рассвет этого дня, который принесет избавление и искупление, но человек должен ждать этого часа, не пропустить его, а это зависит от поворота всего человеческого существа к Богу, что мы и называем покаянием.

С той ночи часто с губ Еврея срывался крик: «Возвращайтесь к Богу, — кричал он, — как можно быстрей! Времени мало, уже не нужно скитаться раз за разом в новых телах, искупление рядом». То есть теперь у человека со всем его несовершенством и оторванностью от Бога не осталось прежней надежды на исправление в другой жизни, в другом духовном странствии. Время коротко, и надо решать судьбу своей души сейчас. Он говорил это, обращаясь к каждому человеку с его сложностями и бедой, и в то же время он обращался ко всем. С той ночи это выражение «Время приблизилось» приобрело для него другое значение.

Теперь я расскажу о странном путешествии, предпринятом Евреем этим летом, уже после получения писем от Хозе.

Прошлой весной он посетил Магида из Козниц. Увидев его, Еврей сказал себе: «Он выглядит, как старый ангел, если ангелы могут стареть. Мы представляем себе, что у ангелов лица гладкие. Но те, кого посылают на землю, могут и не иметь гладких лиц, ведь они разделяют наши горести, и от этого у них тоже появляются морщины».

Тут Магид сказал ему:

-Ты знаешь, Еврей, что я всегда стою перед Богом, как мальчик на посылках. Но я никак не могу вырвать из сердца гнев. — Помолчав, он добавил: — Приближается поворотная точка.

Он заметил, что Еврей понял эти слова в мессианском смысле, и поторопился сказать:

-Сейчас много разговоров о том, что уже начались родильные схватки. Но я не об этом говорю. Есть вещи, о которых мы ничего не знаем, и молчание здесь более уместно.

Он сделал паузу и сказал:

-Я говорю о том злодее, которого многие считают Гогом. Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. Один Бог знает, когда придет это время. Мне кажется, что оно еще не созрело. Во всяком случае, не наше это дело усиливать этого злодея, чтобы он стал еще могущественней. Скорее уж, мы должны противостоять этому дракону, убивающему людей и отравляющему их души, мы должны крикнуть: «Ты падешь! » А сейчас он совсем приблизился к нам. Он внушает народу, среди которого мы живем, несбыточные мечты. Раньше этот народ верил ему, но теперь вся источаемая им лесть пропадает впустую. Отдельные люди пойдут за ним, но не весь народ. И среди других народов немного таких, кто возлагает на него надежду. И это значит, что поворотная точка его судьбы пройдена.

Помолчав, он добавил:

-Нужно прекратить всякие попытки предотвратить его падение, а они делаются еще, делаются с нашей стороны. Все, что строится в его пользу, все падет вместе с ним, и раздавит того, кто строит. Мы все погибнем, потому что мы все связаны меж собой. Тяжесть этого нечестивца, нами же увеличенная, нас и погубит. Погибнет дело Баал-Шем-Това, потому что его ученики предали его. Он пришел, чтобы победить зло человеческой души, но тот, кто старается помочь злой власти, увеличивает зло в мире и в человеческой душе.

Он замолчал; казалось, речь утомила его. Но вдруг как будто новая сила влилась в него.

-Люблинский ребе упорствует в своих намерениях. Сам по себе он не оставит их. Нужно дать ему знать, что его друзья не пойдут с ним по этому последнему и решающему отрезку пути. Что касается меня, он это знает. Но я могу только сказать ему правду. Вы, другие, должны сделать больше. Поезжайте в Риманов и скажите ребе Менделю, что нужно что-то сделать.

С сомнением посмотрел на него Еврей, но не мог возражать. Он понял, что между ним и этим семидесятилетним, состарившимся в страданиях ангелом существовала глубокая связь, невыразимая обычными словами.

-Вы пожелаете отправиться в это путешествие?

-Да, пожелаю, — ответил Еврей.

-Благослови тебя Господь, сын мой. Я дам вам еще одно наставление в дорогу, но не знаю, пригодится ли оно. — И он добавил чуть погодя: — Написано: «обратитесь ко Мне, и я обращусь к вам». Пророк говорит о том, что те, кто обращаются к Богу, должны думать не только о спасении своих душ или исправлении самых корней души, этого мало, потому что это все равно относится к области заботы о себе. Истинное служение в том, чтобы вернуть Шехину из изгнания и народ Еврейский из своего изгнания, вернуть их Богу. Поэтому и говорится: «обратитесь ко Мне», то есть заботьтесь не о себе, а и обо Мне. «Тогда я верну вам душу, ум и жизненную силу», то есть «обращусь к вам».

-Мне это пригодится, — сказал Еврей, — но я не буду говорить об этом другим людям, которым свойственно заботиться только о своем спасении.

Вернувшись из Козниц, Еврей стал готовиться к поездке в Риманов. Эта поездка казалась ему странной. В юности он просто странствовал без всякой цели. Позднее ездил к учителям. Эта же дальняя, по его понятиям, поездка в Западную Галицию предпринималась непонятно зачем. Но часто смысл путешествия бывает в самом путешествии. Его сопровождали Перец, Буним и Иерамихель.

Они ехали не торопясь, останавливаясь по пути в каждом городке. Эта поездка превратилась в триумфальное шествие и показала, как глубоко движение к живому благочестию, которое называется хасидизмом, укоренилось в народе. Но Еврей меньше всего стремился упиваться триумфом. Для него каждое село по дороге было новой Пшисхой, и он стремился за несколько часов сделать то, что семнадцать лет пытался ввести в Пшисхе. И ему это удалось. Везде, где он побывал, усиливались мессианские ожидания и стремление покаяться. Его слова производили такое действие, но и молчание тоже, его страстная настойчивость, но и его сдержанность. Через поколения сохранялась живая память о нем (а в некоторых местах по сей день). Но сам Еврей не был доволен. «Да, я пробуждаю людей, — говорил он Буниму, — но я не могу посадить их на плечи и нести. Времени мало. А их так много! Мне бы надо рассылать повсюду учеников. Но люди не поверят им, как мне. Почему, собственно? Потому что они не знамениты? Какая жалкая вещь эта слава! Как хорошо я понимаю Магида из Межерича, который, прославившись, просил Бога объяснить ему, за какой грех он так наказан».

Они останавливались и в Ропшнице. Там ребе Нафтоли, тоже уже достаточно известный, вышел ему навстречу и даже запретил своим ученикам выказывать в присутствии Еврея почести кому бы то ни было другому, в том числе и себе самому. Мы догадываемся, что подтолкнуло Нафтоли к этому. Его прозорливость делала для него весь мир ареной борьбы чуда с античудом, силы с силой; если бы речь шла не о таких святых людях, то мы сказали бы, магии с другой магией. Это на опыте испытали в Люблине, и об этом говорили в Пшисхе: Еврей — противодействующая сила. В последнее время она еще усилилась, и теперь, когда он явился во всей мощи, противники его боялись, что теперь-то он с ними рассчитается. И поэтому старались скрыть все уязвимые места. Этого следовало избежать любой ценой. Нафтоли даже не осмеливался войти в свой собственный дом без разрешения Еврея. Он вел себя совершенно как ученик его, и скорее как гость, чем хозяин. Еврей был поражен этой переменой в его поведении. Он посетил его мать и разговаривал с ней о делах общины, причем Нафтоли страшно боялся, что она скажет что-нибудь не то. Но все обошлось. Потом Еврей сказал, что завтра собирается в Риманов.

Назавтра вся дорога в Риманов была забита повозками и телегами, а также пешими, пришедшими увидеть Еврея. Его коляска с трудом двигалась в этом столпотворении. Люди сидели на стенах и крышах. Шестилетний сын ребе Менахема Менделя прибежал к деду с криком: «Мессия явился!» Этот суровый человек, которого оскорблял малейший отход от установленного хода вещей, был раздражен таким всеобщим переполохом, символизировавшим в его глазах испорченность времени. Выглянув из окна, он открыто выразил свое недовольство. Но все-таки вышел навстречу гостям. Он приветствовал их со сдержанным дружелюбием, характерным для него. Его истинное отношение к кому бы то ни было всегда отражалось на лице реб Гирша, «слуги», который начинал как подмастерье портного, но затем стал учиться, долго и восторженно поклонялся ребе, делал большие успехи. И говорили, что он станет его наследником. Когда Еврей подъехал, «слуга» стоял у ворот и едва поздоровался, будто с извозчиком, всем своим видом выражая презрение.

Позже в тот же день Менахем Мендель прислал приглашение с ним отобедать. Когда посланный ушел, Буним сказал Еврею: «Вы обмолвились как-то, ребе, что, когда врач не может вылечить, надо посылать за аптекарем. Вот и выслушайте внимательно, что вам скажет аптекарь. Конечно. В сравнении с врачом я — то же, что приказчик в сравнении с хозяином. Однако в Германии меня учили, что иногда приказчик знает о товаре и о том, как он продается, лучше хозяина. Так что послушайте меня. За столом он будет просить вас толковать из Торы. Не говорите ни словечка. Верьте мне, не надо этого делать! »

Еврей был слегка удивлен настойчивостью Бунима, но призадумался. Или он сочтет мои слова слишком легкомысленными и будет насмехаться над ними, или, наоборот, впадет в гнев и скажет, что я говорю о таких высоких вещах, о которых не имею права даже и заикаться. Он понял, что здесь не обошлось без Люблина. Но ведь и Магид знал об этом и все же послал меня сюда.

За столом все случилось так, как предвидел Буним. Однако Еврей не стал объяснять свой отказ уклончивыми фразами. Он сказал:

-Я не буду учить за вашим столом, потому что в вашем сердце живет злоба против меня.

Ребе Менахем Мендель посмотрел на него удивленно, но даже с некоторым облегчением.

- Это правда, — сказал он, — я не могу простить вам Вашего поведения по отношению к нашему ребе.

-Какой именно поступок вы не можете простить? — спросил Еврей.

- Вы восстали против него, — ответил Менахем Мендель, — вы увели у него учеников и ругали его.

-Кто может свидетельствовать против меня? спросил Еврей.

Ребе Мендель окинул взглядом сидящих за столом. Трое или четверо из них были известными врагами Еврея. Но они не выразили особого желания высказаться. Иссахар Бер приоткрыл было рот, но Менахем Мендель взмахом руки заставил его молчать и наконец остановил взгляд на Нафтоли.

-Ребе Нафтоли будет свидетельствовать против вас, — сказал он.

Нафтоли вздрогнул. Этого он боялся. В следующее мгновение с ним произошло то, к чему он не был подготовлен. Он с юности был чуток ко всему чудесному как к проявлению присутствия Бога здесь, на земле, но с ним самим никогда ничего подобного не случалось. Он вдруг почувствовал идущее из спинного мозга в темя мощное давление, и оно означало приказ, неслышным, но явственным: «Правду!» Тут же в его мозгу зажглись слова: «Я должен говорить правду, я больше не боюсь ее говорить». И сразу необыкновенная ясность мысли, вдохновленная этим внутренним приказом, пронизавшим все его существо, вернулась к нему, и он понял, что то, что ему казалось правдой, и то, что он передавал люблинскому ребе все эти годы, не было правдой. А было чем-то прямо противоположным. В нем исчез всякий страх, он не боялся ни Еврея, ни его противников. Весь страх улетучился, а чувство небывалой свободы охватило его. Не той свободы мышления, которой он прежде так гордился. Эта свобода пришла откуда-то извне и освободила самую глубину его души.

Он поднял голову — все это длилось одно мгновение — и произнес:

-Насколько я знаю, ребе из Пшисхи не виновен перед люблинским ребе.

Сказав это, он увидел, что слабеющие желтоватые глаза Бунима, сидящего напротив, устремлены прямо на него. Он опустил голову. В комнате воцарилось полное молчание. Ребе Менахем Мендель тоже не сказал ни слова. Через минуту они заговорили о других вещах.

После обеда Еврей попросил разрешения удалиться в гостиницу. Его ученики остались еще по просьбе Менахема Менделя. «Вы видели? — спросил он. — Точно как рабби Зейра[13]! Точно как рабби Зейра!» Хасиды, конечно, поняли, что он хочет сказать, а именно, что душа великого талмудиста, переселившегося из Вавилона в Палестину и постившегося сто постов подряд, чтобы забыть учение вавилонской школы, появилась на земле снова в облике Еврея. Но что же объединяло этих двоих? Иссахар Бер вспомнил, как однажды он вошел в комнату Еврея и увидел, что тот, полураздетый, стоит у самого огня перед распахнутой дверцей гудящей раскаленной печи, как будто бестелесный, и не чувствует боли. А разве не рассказывали о рабби Зейра, что он мог сидеть на раскаленном очаге, пока его не окликали, и не обжигался. Нафтоли припомнил историю о том, как рабби Зейра позволял зловредному мяснику, тоже вернувшемуся из Вавилона, бить его всякий раз, когда он покупал у него что-нибудь, терпел боль, не жалуясь и не проклиная его, потому что полагал, что такой существует обычай. Ученики из Пшисхи вспомнили другое: рабби Зейра был в хороших отношениях с шайкой диких и не признающих никакой власти разбойников и надеялся склонить их к покаянию. Разве не так же поступал и учил поступать Еврей? Разве не пытался он взять все зло на свои плечи?

На следующий день между Евреем и Менахемом Менделем состоялась беседа. Еврей сказал:

-Огромный пожар, отблеск коего мы видели в круге небес, приблизился к нам. А вы, вы и люблинский ребе, только раздуваете пламя. Что станет с нами? Другие народы стараются спастись, а мы, как и прежде, стоим, будто связанные, и станем легкой добычей огня, который наши вожди раздувают.

-И прекрасно, — закричал Менахем Мендель, — пусть еврейская кровь льется рекой, пусть все от Приштыка до Риманова стоят по колено в крови. Тогда только кончится изгнание и придет искупление.

-А если, — возразил Еврей, — если это только огонь разрушения? Бог может его зажечь и раздуть и знает, что он делает. А мы? Кто дал нам право желать прибавления силы зла и увеличивать его? Кто знает, кому мы тогда служим — Искупителю или его врагу? Кто осмелится сказать сегодня о себе слова пророка: «Слово Господа сошло на меня»?

Он продолжал:

-Искупление, говорите вы? Неужели вы не видите тысячи возможностей прямо перед носом у вас служить делу искупления? Взгляните, ребе, вот прямо перед вами огромное дерево тянется к небу из самых глубин земли. Оно покрыто молодыми листьями, каждое из которых — душа одного из сынов Израилевых. Тысячи душ, десятки тысяч, и каждая ждет от вас, ребе, чтобы вы направили ее к свету искупления.

-Слишком поздно, — сказал Менахем Мендель, — уже не время думать об отдельной душе.

-Весь замысел о человеке погибнет, — сказал Еврей, — ежели мы не будем думать о том, как помочь душам, которые рядом, о жизни между душой и душой, и о нашей жизни с ними, и об их жизни совместно со всеми. Мы не сможем ускорить приход искупления, если жизнь не будет искупать жизнь.

Ребе Менахем молчал. А когда он молчал, он опускал глаза, и это сразу заставляло собеседника умолкнуть. Разговор иссяк.

Гирш, «слуга», который всячески выражал Еврею свою неприязнь в доме Менделя и не пошел провожать его до Гостиницы, тем не менее явился туда после вечерней молитвы. Его учитель рано лег спать, как и всегда, чтобы проснуться к полночной молитве. По дороге он узнал, что гости уже уехали, но все-таки дошел до гостиницы. Оказалось, что Еврей с учениками задержались. Он увидел Еврея, садящегося в повозку, и заговорил с ним. Тот ответил ему, и, разговаривая, они стали ходить по улице туда и обратно. Причем Еврей, как он это часто делал, убеждая собеседника, держал его за кушак. Позднее, когда Гирш рассказывал об этом, то говорил: «Он ничего не получил от меня, а я узнал все, что хотел знать». Прощаясь, Гирш попросил Еврея благословить его на то, чтобы он мог молиться с истинным жаром. «Чего ты хочешь больше? — спросил Еврей. — И без того величие и честь ожидают тебя». Вскоре гости уехали.