Далее я привожу заметки реб Бениамина Люблинского, относящиеся уже к 1799 году:

Все последнее время ребе был так мрачен и озабочен, что казалось, он все время ходит внутри грозового облака, а оно плавает за ним, куда бы он ни пошел. В начале зимы он встретился с Нафтоли. После этой встречи лицо Нафтоли стало серьезней обычного. Он не хотел отвечать на мои вопросы, но, так как я не отставал, он все же наконец сказал:

-Тебе известно, что дон Ицхак Абарванель[9]трактует слова Исайи о Гоге в том смысле, что Гог сначала завоюет Египет, а уже потом обратится против Израиля?

-Ну и что? — спросил я, не понимая, что кроется за этим.

-Разве ты не знаешь, что Бонапарт уже в Египте?

Тут я понял, о чем идет речь.

-Но, — возразил я, — однако дон Ицхак утверждает, что Гог не является конкретной личностью.

-Дурак, — крикнул он мне, — при чем тут это?

Но я так и не понял, почему он назвал меня дураком. Хоть он торопился, я не давал ему уйти. Я схватил его за руку и напомнил, что, согласно Абарванелю, народ, называемый Гогом, будет бороться против христиан, захвативших Святую Землю, а сейчас в Египте и Святой земле хозяйничают турки. Это разозлило его еще больше. Стряхнув мою руку, он ушел, сказав на прощанье: «Что толку говорить с человеком, который не знает, что Бонапарт борется с христианами, даже воюя против турок?» Я остался при своем мнении — по-моему, он не сумел убедительно ответить на мое возражение.

Вскоре после этого ребе послал гонца за ребе Гиршем в Жидачов с просьбой немедленно приехать. Мы все гадали, почему и зачем был приглашен именно ребе Гирш. Впрочем, всем известно, что нет человека более сведущего, чем он, в каббале и в тайном учении.

Он же сам отрицал, что занимается практической каббалой. Как только он приехал, ребе заперся с ним в комнате, и никто не смел даже близко подойти к ней. К счастью, Рохеле убирала в соседней комнате и потом сказала мне, что она слышала, как ребе взволнованно спросил: «Значит ли это, что под севером должно понимать северо-запад?» Я сразу понял, что имеются в виду некие злые силы, ведь известно, что север знаменует «левую сторону». Но когда я поведал об этом реб Меиру, тот рассмеялся и сказал: «Совершенно ясно, что они просто пытаются разъяснить слова Писания о том, что Гог придет в Землю Израиля с севера, тогда как он пришел с северо-запада, а в Торе нет упоминания о северо-западе». Я думаю, напрасно он смеялся надо мной, ведь речь шла о каббале, о чем-то таинственном. Вообще я нахожу безумным то, что этому Бонапарту придается такое значение. Что заставляет такого человека, как наш ребе, так много думать об этом грубом и неотесанном типе? Правда, многие, даже и наши, только и говорят что о Бонапарте. Но, в конце концов, в мире есть много более важных вещей. Правда, потом произошло нечто, что вроде бы подтверждало правоту реб Меира. Но я уверен, в конце концов окажется, что правда на моей стороне.

Прежде чем я расскажу об этом событии, которое заставило всех призадуматься о Бонапарте, я хочу рассказать о других происшествиях, одно из которых нас испугало.

В середине марта, незадолго до Пурима, нас посетили редкие гости — Довид из Лелова, Еврей и ребе Буним. Они были в очень веселом настроении, как будто пуримские празднества были уже в самом разгаре. Посетив ребе, они пригласили всех на праздник. Реб Нафтоли, который, как и я, принял приглашение без всяких сомнений, сказал мне, когда мы направлялись туда: «Почему говорится о царе Ахашвероше, что он дал большой праздник для всех своих князей и всех слуг, ведь это одни и те же люди? Они князья для народа и слуги для царя. Писание намекает на то, что во время праздника все слуги и все князья одновременно. Но под влиянием вина они меняются. Некоторые начинают считать себя князьями, а другие слугами».

На празднике были почти все люблинские хасиды. Все веселились. Мы много пили, пели веселые и священные песни и танцевали. Один семидесятилетний хасид вскочил на стол, скинул сапоги, приподнял полы кафтана и пустился в пляс среди горящих свечей и стаканов, не задев ни тех, ни других.

Рассказывали разные истории. Довид — о детях, Буним — о данцигских купцах, а реб Нафтоли — смешные истории о цадиках. Только Еврей молчал. Но слушал всех с веселым лицом.

На следующий день постоялый двор был переполнен люблинскими хасидами. Среди них было немало и недоброжелателей Еврея, они пришли сюда с явным намерением шпионить за ним и доносить на него ребе. В конце концов они оклеветали Еврея до такой степени, что ребе воскликнул: «Он что, явился сюда, чтобы увести моих людей?» Сам Еврей, казалось, ничего не знает об этих толках. Реб Буним, чтобы быть подальше от всего этого, ушел на целый день на прогулку. А ребе Довид, узнав обо всем, попытался переубедить их.

(Через несколько лет автор приписал: «Недавно ребе Довид рассказал мне, что, когда Еврей узнал обо всем, он был очень удивлен и невероятно благодарен ребе Довиду за его старания, много раз благодарил его, а потом спросил, нет ли у него какого-нибудь желания, которому он мог бы помочь исполниться». — «Если уж Довид вообще чего-то хочет, — отвечал тот, — то это поскорей скинуть свою телесную оболочку». В тот же день они решили обручить своих детей, сына ребе Довида Мойше и младшую дочь Еврея — старшая была уже помолвлена, чтобы они поженились, когда вырастут.

Это было за день до поста Эстер[10]. Вечером накануне Пурима, когда пост уже кончился, случилась ужасная вещь. Когда ребе шел в дом молитвы, чтобы прочитать Свиток Эстер[11], ему внезапно отказали ноги. Он застыл, не в силах сделать ни шагу. Напрасно пытались поддержать его или приподнять. Он стал вдруг невероятно тяжелым. Еврей подбежал к нему, чтобы взять на руки и нести, что было бы нетрудно человеку такой огромной силы, но тело ребе как будто окаменело, и Еврей не мог приподнять его. Пробовали и другие, но все напрасно. Тогда вперед вышел Буним. Как только ребе увидел его, то сказал: «Мудрый Буним должен нести меня». Буним сразу же легко поднял его и понес в синагогу. Мы просили ребе присесть, но он отказался и встал прямо перед свитком. Как только он начал читать, его окаменелость исчезла.

(В этом месте на полях приписка, сделанная уже очевидно одряхлевшей рукой: «Здесь нужно добавить слова, сказанные мне самолично ребе Бунимом много позже, когда он уже был слеп и возглавлял общину Пшисхи: «Люблинский ребе был сильней как хасид, чем я, но никто не знал его лучше меня. Однажды я зашел в его комнату, когда его там не было. И вот я услышал, как его одежды шептались друг с другом и рассказывали о нем разные истории». Мне кажется, эти слова помогают понять, почему именно ребе Буним смог поднять его и нести)».

С этого дня стала заметной давно зревшая перемена в отношении ребе к Еврею. Сильнее всего это проявлялось во взгляде, обращенном на него, — пронзительном и испытующем.

После этого события через три недели случилось то, о чем я постараюсь рассказать так хорошо, как только смогу. Вскоре после Пурима Еврей уехал в Апту навестить своих детей от первого брака. Ребе Довид сопровождал его. Они хотели вернуться перед Пасхой. Реб Буним, уезжая в Пшисху, тоже намеревался вернуться к празднику.

За четыре дня до Песах, когда они все трое были уже на пути сюда, ребе собрал ранним утром в синагоге круг близких учеников. Некоторые из них были старшие ученики, приехавшие ради праздника. Среди них — ребе Йуда Лейб из Закилкова и ребе Калман из Кракова. Младших было немного. Я был среди них.

О ребе Иегуде Лейбе надо сказать несколько слов. После того как он уехал в Закилков, он очень редко возвращался в Люблин. Когда он приехал в этот раз, ребе спросил его, поздоровавшись: «Говорят, ты основал свою общину?» На это Йуда Лейб дерзко ответил: «Ну и что из этого?» Ребе промолчал. Никто не слышал, чтобы они снова возвращались к этой теме.

Я не могу доверить бумаге все, что произошло во время той встречи. Есть секреты, о которых нельзя писать. Вот что я осмеливаюсь все же рассказать.

Еще за три дня до этого ребе приказал нам окунуться в микву, поститься и на некоторое время отвлечься от всего земного. Сейчас он велел каждому из нас приблизиться, с каждым он говорил о чем-то шепотом. Двоим, чьи ответы его не удовлетворили, он дал знак удалиться. Оставшихся он попросил встать в круг таким образом, чтобы правая рука касалась левой руки соседа. Но именно только касалась, держаться за руки было нельзя. В центре круга стоял высокий столик, а на нем — огромная книга, которую раньше я никогда не видел. Она была открыта. Можно было разглядеть две страницы, покрытые неровными строчками и несколькими рисунками. Ребе подошел к ней и властно приказал всем изгнать все посторонние мысли и сосредоточить всю душу на той работе, которую предстояло исполнить. Он дал каждому из нас указания относительно «попытки вмешательства», как он это назвал, в которой мы должны были участвовать, каждый сообразно своим способностям. Не надо было прилагать чрезмерных усилий, лезть вон из кожи, надо было только подчиниться духовному устремлению часа и преобразить его. Он сообщил нам особые духовные устремления, которые не были известны, как я выяснил потом, даже самым старшим из нас.

Он привел нам, чтобы помочь, подходящий отрывок из Писания. Это был стих из песни Деворы: «Пришли цари, сразились, тогда сразились цари Ханаанские в Панеахе у вод Мегиддо, но не получили нисколько серебра. С неба сражались, звезды с путей своих сражались с Сисрою».

Мне (а может быть, и другим, кто был там), сразу же вспомнилось, как два года назад на Шавуот, ребе прочел после застольных поучений стих из той же песни: «Горы таяли от лица Господа, даже этот Синай от лица Господа Бога Израилева». Потом ребе сказал следующее: «Дон Ицхак Абарванель говорил, что, возможно, причиной пленения Израиля чужеземцами было намерение Господа создать из них что-то вроде наживки для крючка, на который поймают Гога и Магога». Как говорит Девора Бараку: «Пойди, взойди на гору Тавор... а я приведу к тебе, к потоку Киссону, Сисре, военачальника Иоава, и колесницы его, и многолюдное войско его, и предам его в руки твои». И случилось так, что Хананайские цари, увидев Барака, совершенно не испугались его и спокойно продолжали спускаться с горы Тавор, но обманулись и пошли не по дороге к Мегиддо, а через высохшее русло Киссона. И тут вмешались небеса. Внезапно загремел гром и хлынул ливень. Засохшая грязь Киссона превратилась в болото, в котором увязли хананайские колесницы. И они не смогли сопротивляться Бараку и его людям, которые напали на них не только с горы Фавор, но и от истоков Киссона. И так же случится, по мнению дона Абарванеля, и с теми, кто захватил Израиль, они послужат наживкой на крючок, который проткнет губу Гога и вытащит его к горам Израильским, где небеса погубят его в открытом поле. Так и происходит!»

Эти слова: « Так и происходит! » — ребе произнес с такой силой, что все вздрогнули. « Так и будет!» — повторил он и прикоснулся к рисунку в открытой книге, изображавшему, как я заметил, треугольник. Но его глаза со страшно расширившимися зрачками не смотрели в книгу. «В этот самый миг, — сказал он, — одна из его армии сражается в долине Меггидо, иначе называемой долиной Изреель, на поле битвы народов против конницы и пехоты Султана, которые прижимают врага к горе Тавор. Я вижу сражающихся». Мы увидели их вместе с ним: призрачные дерущиеся толпы перед светлой и сияющей горой. «Его самого, — продолжал ребе, — я не вижу. Но он где-то неподалеку». Его взгляд, обращенный теперь к нам, казался затуманенным. Его слова ударяли в наши сердца. «Это еще не настоящая и решительная битва, — сказал он. — Это только приманка, на которую его завлекают небеса. Когда же дойдет дело до серьезного, им нужен будет помощник. Сейчас его нет. Помощником может быть только народ Израилев. И он придет не из униженной и побежденной Земли Израиля, а издалека, из изгнания. Мы и есть этот помощник. Подумайте о словах Деворы: «Прокляните Мероз, — говорит Ангел Господень, — прокляните, прокляните жителей его за то, что не пришли на помощь Господу, на помощь Господу с храбрыми». Мы знаем это, и мы придем на помощь! — воскликнул он. — Приготовьте ваши души и стойте, час близится!»

Он опустил глаза на книгу, а потом снова посмотрел на нас, зрачки его опять расширились. «Его самого я не вижу, — сказал он. — Он в пути. Он идет от берега Сидонского. Он переходит ущелье. Сейчас его скрывает высокое пшеничное поле. Пшеница шевелится. Ждите. Соберите все силы и ждите. — Внезапно он крикнул: — Я больше ничего не вижу! Совсем ничего! »

Его лицо ужасно исказилось, а близорукие глаза конвульсивно дергались. Сейчас стало особенно заметно, что глаза у него разные. «Ждите, — кричал он, — оно вернется!. Он весь содрогался в неимоверном усилии удержать нечто ускользающее. Мы ждали, окаменев. «Все тщетно, — сказал он через мгновение, — злой дух проник к нам. — Он подошел к скамейке у колонны, сел и опустил голову. — Пойдите узнайте, — велел он, — кто входил в дом в этот момент».

В синагоге не было никого, кроме нас. Я с кем-то еще пошел в дом. В прихожей мы встретили ребе Довида и Еврея. Мы спросили их, когда они пришли. Время совпало. Ребе Довид сказал, что они, узнав о том, что ребе в синагоге, решили его подождать. Я вернулся и рассказал об этом ребе, спросив, не привести ли этих двоих. Он поднялся и сам пошел в дом. Мы следовали за ним. Он прошел мимо ребе Довида, как будто совсем не замечая его. Подошел прямо к Еврею и спросил: «Что ты делаешь здесь?» Еврей смотрел ему прямо в глаза, но ни звука не слетело с его губ. Ребе ушел к себе.

Позднее, узнав о происшедшем, ребе Довид обсуждал это с Евреем, и тот неожиданно сказал: «Я добываю истину в борьбе». Я сам это слышал, и в священном ужасе я вдруг понял, что никогда прежде уста смертного не говорили с такой пронзительной и чистой искренностью. Кто бы ни был этот странный человек, мне открылось, что он больше всего любит правду и не заботится ни о чем, кроме нее.

Через несколько месяцев мы узнали, что Бонапарт оставил осаду Акры, двинулся южнее и выиграл битву при горе Тавор. Еще через несколько месяцев пришло известие о позорно проигранной им египетской кампании и о том, что он, оставив армию, бежал в Париж. «Это было только начало, — сказал ребе в разговоре с Нафтоли. — Настоящее и самое важное еще грядет. Север есть север, в конце концов». Реб Нафтоли признался мне, что не понял смысла последних слов. Но он не хотел спрашивать. Я же думал, что у меня есть ключ к разгадке, потому что я слышал слова ребе, обращенные к ребе Гиршу: «Под севером можно понимать в этом случае северо-запад». Я не рассказал об этом реб Нафтоли и не промолвил ни слова. Однако мне было ясно, что «север», как его понимает ребе, это злая сила, которая помешала ему и сделала напрасным его видение. Я уверен также, что эта злая сила вполне реальна. Но я не мог поверить, что Еврей имеет к этому какое-нибудь отношение, и надеялся, что и ребе пришел к такому же выводу. Но, разумеется, я не способен проникнуть в эту тайну. Как может такой человек, как я, даже и пытаться разгадать ее?

В это же бурное время приехал купец из Южной Подолии, торговец перцем, он часто ездил по торговым делам в земли Султана. Купец рассказал, что как раз в тот день, когда мы вместе с ребе видели начало битвы под Мегиддо, Наполеон в Константинополе выпустил воззвание к евреям, живущим в странах, подвластных туркам и арабам, с призывом собраться под его знамена и освободить Иерусалим. Он уже вооружил многих сирийских евреев, и они сражались за него под Алеппо. Когда реб Нафтоли доложил об этом ребе, тот ответил: «Это неправда». Реб Нафтоли заверил его, что человек, принесший это известие, заслуживает полного доверия. Но ребе только повторял: «Это не может быть правдой». И закончил разговор.

Далее следует приписка, датируемая концом 1804 года:

В последующие годы ребе, как рассказывал Нафтоли, отказывался говорить о Бонапарте. Недавно Нафтоли был вынужден уехать, поскольку, помимо обязанности главы раввинского суда в Ропшице, ему пришлось взвалить на свои плечи после смерти отца еще и общину в Линске. Перед отъездом я с пристрастием расспрашивал его и он все время утверждал, что ребе решительно отказывается говорить об этом человеке. Как я и предполагал, ребе не мог долго занимать этим человеком свои мысли. (Эта приписка была впоследствии зачеркнута.)