За несколько недель до Песах в доме Хозе царила страшная суета. Доверенные люди были разосланы ко всем великим цадикам того времени, которые учились вместе с ним у межеричского Магида, или у ребе Шмельке из Никольсбурга, или у ребе Элимелеха. И только к одному из его собственных учеников послали вестника — к Еврею. Все послания были одинаковы. Всех, кому они предназначались, просили сосредоточиться всей душой на приходе Искупителя во время празднования Седера, сосредоточиться на каждом слове и жесте, причем особенным образом, по поводу чего Хозе сделал специальные предписания. В послании было по минутам указано время, когда начинать праздник и сколько времени уделить каждой его части. С особым напором, почти как заклинание, звучало требование, что все должны действовать в полном единении, несмотря на разделяющие их расстояния, чтобы не было допущено каких-то своевольных слов и действий. Обычно во многом от учителя общины зависело, как проводить этот праздник. В этот же раз избранный круг лиц должен был уничтожить расстояние между ними и проводить праздник как будто бы вместе. То, о чем писал наш летописец Вениамин касательно битвы при Мегиддо, то есть что души всех хасидов, слившись в одну, протягивают могучие руки в темноту, где все решается, — это должно было свершиться сейчас усилиями великих цадиков. Все они должны были сосредоточиться на том, о чем они мечтали и к чему стремились всю свою жизнь, — на приходе искупления. Собственно, такова же была цель и каждого празднования Песах, все они и так старались в эту ночь образовать мост между чудом, которое сотворил Господь, выведя народ из Египта, и новым чудом, которое еще не имело названия. Только в этом смысле ребе мог обращаться к другим, включая Еврея. Многие из тех, кому он доверился, вряд ли могли отказаться от привнесения чего-то личного в празднование, разве только на одну ночь и только по такой просьбе, которая не могла быть высказана никем, кроме признанного вождя поколения.

Ни один из вернувшихся вестников не привез отказа. Магид из Козниц, разумеется, молча выслушал просьбу, но не возразил. Еврей сказал только: «Благодарю Господа, что могу повиноваться». Только один человек реагировал странным образом. Это был ребе из Калева, маленького городка на севере Венгрии. Когда ему прочитали послание, он ничего не ответил, а стал напевать себе под нос песенку. Он бросил на письмо, в котором подробно предписывались сложные церемонии, только беглый взгляд. «Хорошо, — сказал он, — мы сделаем все именно так». Этим вестник и вынужден был удовольствоваться.

Ребе Ицхак Айзик из Калева все время пел любовные песни. В них говорилось о любви и страданиях разлученных возлюбленных. Он научился им от венгерских пастухов, чье общество любил, потому что в детстве сам был погонщиком гусей. Однако он тонко переделывал эти песни так, чтобы, не искажая их, восстановить их истинный смысл, а именно тот, что источник всякой любви — это любовь Бога к Шехине. Всякая любовь берет в ней начало и освящается в ней.

Пастухи пели о своих далеких возлюбленных. Их разлучал то дремучий лес, то высокие крутые горы, но песня всегда кончалась победой над всеми препятствиями и встречей любящих. Немногое требовалось прибавить к этим мотивам. В самом деле, наше изгнание разве не похоже на блуждание в темном лесу, в котором плутаешь-плутаешь, а выхода не видно? Разве не похоже оно на подъем на высокую гору, за которой еще другие горы, — и конца им не видно? «Ах, знать бы дорогу к любимой моей! Как птица, как ветер, умчался бы к ней», — пел ребе из Калева. Но дело было не только в самом пении. Каждый его жест выражал глубокое желание разлученных встретиться вновь. Но из всех дней в году Песах был для него самым любимым, потому что это время освобождающей милости. Дочь ребе Гирша из Жидачова, ученика Хозе, которая вышла замуж за сына калевского ребе, рассказывала отцу, что однажды в пасхальную ночь ее свекор ждал до одиннадцати часов, чтобы начать Седер. В этот час он отворил окно.

-Тут, — продолжала она, — к дому подъехала карета, запряженная парой серебристо-белых лошадей, в которой сидели трое пожилых мужчин и четыре немолодые женщины с царственным видом и в царских одеждах. Ребе вышел к ним, и я сама видела, как они обняли его и целовали. Затем я услышала щелканье бича, и карета умчалась. Ребе закрыл окно и сел за праздничный стол. Я не осмелилась спросить, кто это был.

-Это были праотцы и праматери, — сказал ей ребе Гирш. — калевский ребе не мог дождаться рассвета, когда придет искупление, и в своих молитвах дошел до высшего неба. И вот они спустились к нему, чтобы сказать, что время еще не пришло.

Да и сам Хозе не раз говорил, что нигде в мире не бывает такого света, каким сияет Седер калевского ребе.

Хозе проводил Пасху с большим тщанием, выполняя все предписания, к которым он еще добавил свои собственные. За ужином он, как велит обычай, отвечал на вопрос о жертвенном агнце и завершал диалог обычными словами:

-Это заповедь, предписывающая съедение пасхальной жертвы. Пусть Всемилостивый найдет нас достойными вкушать ее и пусть исполнится написанное: «Не в спешке творите сие, не второпях совершайте. Ибо впереди идет Господь, хранит вас Бог Израилев, как и в дни нашего исхода из земли Египетской. Он явит нам чудеса. Слово Господа осуществится в нашем мире. Рука его поднята и нанесет ужасный удар».

Едва он произнес эти слова, как из его горла вырвался ужасный дикий крик. И все, прежде чем поняли, что происходит, тоже закричали против своей воли.

-Не удалось! — кричал он. — Седер нарушен! Седер испорчен. С самого начала!

Задыхаясь, он откинулся в кресле. Никто не понял его. Помолчав, он прошептал: -Пшисха! — и спустя некоторое время: — Все потеряно.

Долго он оставался совершенно неподвижным в своем кресле.

Но после полуночи он, как и полагается, принес мацу, отломил афикоман и сказал дрожащим голосом, прежде чем вкусить:

-Вот я готов выполнить заповедь съедения афикомана для воссоединения Святого, благословен будь Он и его Шехины с помощью Скрытого и Тайного во имя всего Израиля.

Потом он произнес благословение. Поклонившись налево, как предписано, в честь спасенных от египетского ига, он все еще дрожащей рукой взял кубок с вином, произнес над ним благословения, выпил его и стал петь песню хвалы — вопреки своему обыкновению, вполголоса. На этом и закончилась церемония. Для всех, кто наблюдал за ней, было ясно, что он говорил и делал все без вдохновения и сосредоточения, какие необходимы в эту ночь, и не так, как он обычно из года в год отмечал этот праздник. Он встал и медленно пошел прочь, покачиваясь и останавливаясь. Но не пожелал, чтобы его поддерживали.

Сразу же после двух дней праздника Хозе разослал гонцов с вопросом о том, как прошел Седер.

Первые новости получили из Пшисхи. Вестник оттуда приехал раньше всех. И вот что там приключилось.

Когда мать Еврея хотела, как всегда, занять место рядом с ним, Шендель вдруг впала в ярость.

-Это мое место! — кричала она. — Я не позволю больше пренебрегать мной!

-О чем ты говоришь, дочка? — спросила старая женщина. — Ты не позволишь мне сесть рядом с сыном?

-Это мое место! Мне полагается тут сидеть! — визжала Шендель.

-Если твое сердце говорит, что так полагается, — отвечала мать, — пожалуйста, я уступлю тебе.

-Слишком поздно, — закричала Шендель еще пуще. — Если вы не уйдете совсем, то я не сяду за стол вообще!

Все смотрели на нее, онемев от изумления. Она ринулась к столу, сорвала с сидений подушки и покрывала и выбросила их в соседнюю комнату. Потом она сама вбежала туда и закрылась на засов. В первый раз люди видели, как Еврей плачет. Хасиды были уже готовы снять с себя свои длинные лапсердаки, чтобы покрыть ими сиденья, но тут Мендель из Томашова бросился к запертым дверям

-Ребецен, — закричал он, — выйди! Взгляни на свое дитя!

В ту же секунду засов был отодвинут, и Шендель ворвалась в комнату. Она увидела, как ее мальчик Нехемия, бледный как смерть, дрожа всем телом, смотрит на плачущего отца. Его старший на двенадцать лет брат Ашер напрасно пытался успокоить шестилетнего малыша. Нехемия тихо вскрикивал, как птица, когда над гнездом парит ястреб. Шендель подбежала к нему. Но едва она схватила его за руку, как он оттолкнул ее, глядя на нее с гневом и страхом. Когда же она попыталась обнять его, он стал отталкивать ее руками и ногами. Мгновение Шендель стояла как громом пораженная. Потом она бросилась в соседнюю комнату, схватила снова подушки и покрывала и начала украшать сиденья. Хасиды помогали ей. Все уселись. Но тут опять возникла заминка, потому что Шендель теперь стала упрашивать свекровь занять почетное место, а старая женщина упорно отказывалась. Но наконец ее все-таки уговорили. Празднование началось. Еврей старался тщательно выполнить все предписанное Хозе. Но пропущенное время вернуть было уже невозможно.

Вестники, возвращаясь в Люблин, приносили странные вести отовсюду. Везде возникали какие-то помехи. В одном только единственном доме, в знаменитом дворе чернобыльского цадика все шло хорошо — до того момента, когда нужно было найти афикоман. Его так и не смогли отыскать! Он куда-то подевался. Но самое странное известие пришло позже из самой отдаленной местности — из Калева.

Хотя ребе из Калева слушал и читал наставления люблинского ребе на первый взгляд невнимательно, он все же очень старательно начал их выполнять. И он делал все как предписано, за одним исключением: он произносил все на венгерском языке. Так, собственно, он делал всегда. Он говорил по этому поводу:

- Неслучайно все, что должно произнести в эту ночь, называется Агада, что означает «сообщение». Сообщение должно быть понятно всем присутствующим. Я отчитываюсь в этот вечер перед всеми, даже перед бедняком, которого пригласил к столу, даже перед слугами, которые помогают нам. Все должны в этот вечер понимать и чувствовать, что это они лично спаслись от египетского ига.

В Люблине не знали или не подумали об этой особенности калевского ребе. И только когда весть об этом пришла в Люблин, один старый хасид прошептал на ухо своему соседу:

-Ты знаешь, что ребе Шмельке из Никольсбурга в Седер мог слышать, как все его ученики читают Агаду, где бы они ни находились? В тот год, когда его ученик Ицхак Айзик стал калевским цадиком, он сказал: «Как это случилось, что я не слышу, как ребе из Калева читает Агаду? Может ли быть, что он читает ее по-венгерски?»

Хозе выслушал новости из Пшисхи с каким-то странным и напряженным лицом.

-Он был похож, — сказал вестник, — на льва, готовящегося кинуться на свою добычу.

-А ты разве видел когда-нибудь льва? — возразили ему.

-Да, теперь я его видел, — сказал он, и все почувствовали, что это так и есть.

Все остальные известия Хозе принял с одинаковым равнодушием.

На следующий день после Песах Наполеон Бонапарт выступил из Парижа в свой последний поход, который привел к гибели его империю.