Однажды утром Иекутиль вбежал, ухмыляясь, к Еврею. Он рассказал, что в гостинице появилась очень толстая женщина, которая хочет говорить со своим зятем, Яаковом Ицхаком из Апты.

Еврей попросил у ребе разрешения и пошел к ней. Голделе встретила его сладкой улыбкой и злыми словами.

-А вот и ты, Яаков Ицхак, — сказала она.

-Да, вот и я, — ответил он.

Голделе истолковала его простой ответ как вызов.

-Я приехала сюда, чтобы напомнить тебе, Яаков Ицхак, о твоем долге, — сказала она.

-Не скоро человек понимает, в чем состоит его долг, — ответил Еврей. — Долг, как правило, сам пытается спрятаться от него.

Тут Голделе не выдержала.

-Что ты плетешь! — закричала она. — Ты знаешь, что у тебя есть дети, или нет?

-Я знаю, — ответил Еврей.

- Помнишь ли ты, — продолжала она, — что я писала тебе, когда ты ударился в бега?

-Я помню, — ответил Еврей. — Вы писали, что я дурак.

-А еще?

-Вы писали, что я недостоин иметь такую хорошую жену и таких красивых детей.

-А разве ты достоин был иметь такую жену, как моя бедная добрая Фогеле, да пребудет с ней мир?

-Нет, я был этого недостоин, и сейчас я этого недостоин. Как правило, человек всегда имеет то, чего недостоин.

-Ну ладно, — сказала Голделе. Она была обескуражена тем, что он с ней во всем соглашался, и в то же время уязвлена его непонятными репликами. — Может, ты припоминаешь, что я еще писала тебе?

-Вы писали, что я должен бросить свои глупости и немедленно вернуться в Апту.

-А разве это не были глупости?

-Нет, — сказал Еврей.

-Неужели ты, и теперь не понимаешь, какой это было глупостью — все бросить и бежать, и именно тогда, когда ты, помирился с моим добрым благочестивым мужем, да упокоится он в раю?!

-Я больше не мог оставаться среди людей.

-Опять ты, несешь вздор! Разве тебе было плохо у нас? Что тебе не нравилось у нас?

-Мне было хорошо у вас.

-Ну ладно, — сказала Голделе, понизив голос, — а сколько денег ты присылал своей жене ежегодно?

-Больше я не мог.

-Да я не об этом! Мы заботились о Фогеле и детях сами, как только можно мечтать! Но... Мне рассказывали, что, уже когда прошло несколько лет после твоего ухода, ты купил себе тфиллин за целый дукат! За дукат! Это правда?

-Да. Ребе Мойше из Пшевурска, автор книги «Свет лица Моисеева», собственной рукой написал для них разделы Торы. Я долго копил на это.

-Непостижимо! А помнишь, что я еще писала Тебе?

-Я помню. Вы писали, что жена нуждается в муже, а дети в отце.

-И ты будешь с этим спорить?

-Вы правы, — продолжал Еврей очень тихо, как бы объясняя нечто себе самому. — Тот, кто впадает в руки Бога живого, не может быть ни мужем, ни отцом, пока Бог не отпустит его.

Голделе не могла найти слов.

-Что ты говоришь! Разве мы все не в руках Божьих? Ладно, короче. Ты так и не вернулся, а все время шлялся по свету!

-Да, от деревни к деревне.

-Ты обучал чужих детей, нимало не беспокоясь о своих! А по временам исчезал совсем, ни один человек ведать не ведал, где ты шляешься! Когда умирал мой муж, напрасно посылали за тобой, тебя не смогли найти! И вдруг, не предупредив ни словом, ни строчкой, ты вернулся, но потребовал, чтобы никто не приходил к тебе. И мы должны были делать из себя шутов, врали, что ты болен, и никто не приходил к тебе. И вдруг, так же неожиданно, ты исчез снова.

-Да, я странствовал.

-Странствовал, странствовал! Опять безумные слова.

-Матушка, — сказал Еврей, и глаза его вдруг посветлели, а голос потеплел, — разве вы не слыхали, что Шехина бродит по миру в изгнании и что мы тоже должны странствовать, подобно изгнанникам, пока не почувствуем, что блужданиям пришел конец.

Голделе смутилась, что случалось с ней крайне редко.

-Не будем об этом говорить, — сказала она почти умоляюще. — Это все прошло и не вернется. Но об одном я хочу тебе напомнить. — Голос ее снова зазвенел от обиды и еле сдерживаемого раздражения. — Ты, должно быть, забыл, что Фогеле после твоего последнего исчезновения в срок родила ребенка и умерла. Ты тогда снова неожиданно вернулся, и она, бедная, успела попрощаться с тобой.

-Я ничего не забыл, — сказал Еврей.

-Помнишь, ты дал ей клятву, — продолжала Голделе.

-Как вы знаете, — проговорил Еврей, снова тихо обращаясь к сидящей перед ним женщине, — когда ей уже немного оставалось, она спросила меня, любил ли я ее хоть немного. Я сказал ей по правде, что я любил ее почти как самого себя. Но это было бы ничего не сказать. Я любил ее больше отца и матери, больше друзей моей юности, и только Бога я не могу не любить больше. «Если это так, — сказала она, — тогда поклянись, что не женишься ни на какой другой женщине, а только на моей сестре». — «Я охотно поклянусь тебе, что не женюсь ни на ком». — «Нет, — ответила она, — поклянись, что женишься на моей сестре Шендель Фогеле», — так она сказала слово в слово и повторила, изменив второе имя, но не заметив этого: Шендель Фройде (Радость). Тогда я должен был поклясться.

-Вот видишь, — сказала Голделе, — она позвала меня тогда и рассказала, в чем ты поклялся ей. А так как Шендель Фройде была еще ребенком, то, когда Фогеле умерла, мы не заводили об этом речь. И ты оставался с детьми, хотя часто отлучался, но я молчала. Когда прошло полгода, я напомнила тебе об этом, и ты ответил, что, когда время придет, ты исполнишь клятву.

-Все так и было, как вы говорите.

-И вот девушка выросла, — сказала Голделе, — а ты и не думаешь исполнять обещанное.

-Я думаю об этом, — сказал Еврей.

-Вот время пришло.

-Нет, еще не пришло. Я исполняю в доме ребе обязанности, от которых только он может меня освободить.

-Ты можешь, — сказала Голделе гневно, — пожить здесь еще некоторое время после свадьбы, раз ты считаешь, что так нужно.

-Время еще не пришло, — повторил Яаков Ицхак.

-Значит, кто-то должен поговорить с ребе, — возразила она.

-Упаси вас Бог, — закричал вдруг Еврей, сверкая глазами на притихшую женщину, — упаси вас Бог хватать вертящееся колесо за спицы. Оно вам отомстит.

Голделе была больше всего поражена самой собой. Никто никогда не говорил с ней так, и она позволила это. Она стерпела. Она бросила всякие попытки уговорить зятя. Почти сразу же она уехала.

Через несколько часов после ее отъезда Айзик, зайдя сначала в гостиницу, побежал к жене ребе.