В субботу после Песаха случилось странное и зловещее событие.

Чтобы смысл его хоть сколько-нибудь прояснился, надо иметь в виду, что в то время многочисленные противники хасидов считали их лицемерами и обманщиками, строя различные ловушки, чтобы доказать, что они не обладают теми добродетелями, на которые претендуют. Особенно легким им казалось разоблачить Хозе, который, превыше всего ценя смирение, был необыкновенно гордым человеком. Они не могли понять, что в одном человеке могут уживаться эти два качества, в отличие от гордости и высокомерия, гордости и тщеславия, которые как раз не уживаются вместе. Но различить их и впрямь бывает непросто.

Один из заграничных посетителей Хозе привез с собой, как многие, своего сына. Ребе сразу поразили пуговицы на сюртуке этого парня: они были по тогдашней моде огромные и блестящие. «Он не из наших», — сказал он сразу. Когда к нему подвели юношу, ребе стал пальцем, как делают дети, играя, пересчитывать пуговицы. Когда он дошел до десятой, последней, то сказал: «Вот видишь, так действует и злой дух. Он говорит (и тут он ткнул в первую пуговицу): «Делай это», завтра он скажет: «Делай то (ткнул во вторую)» — и так все дальше, пока не дойдет до последней, пока пуговицы не кончатся».

Парень тупо посмотрел на него. Потом один из люблинских хасидов рассказывал, что парень после этого уставился на висевшие субботние одежды ребе, долго на них смотрел совершенно бессмысленными глазами.

Вечером в пятницу ребе, как обычно, вышел из миквы, габай помог ему, как было заведено, одеть субботнее одеяние. Надевая белый шелковый кафтан, ребе сказал: «Как этот кафтан тяжел сегодня!» Положил руку в карман и достал свиток, запечатанный сияющей золотой печатью. «Не раньше конца субботы!» — сказал он и положил письмо в ящик стола. Уже сразу после встречи субботы все хасиды шептались о том, что ребе получил с небес послание, а наутро в еврейских переулках города только об этом и говорили. Когда суббота прошла, Хозе достал свиток, хасиды столпились вокруг, с изумлением рассматривая надпись и печать. На печати стояло имя Бога. Как только он заметил его, он отложил свиток и отвернулся. Еврей смотрел ему в лицо в это мгновение и заметил, что оно исказилось гримасой сильнейшего отвращения. Но сразу же он снова обернулся и сказал окружавшим хасидам: «Откройте его!» Они не посмели. «Ты открой его, Цви Гирш!» — сказал тогда ребе. Цви Гирш из Жидачова был знаменит своим тайнознанием и глубокими познаниями в каббале, а также остротой зрения и сноровкой во всем. В мгновение ока он снял печать, не сломав ее, и развернул свиток. «Читай!» — приказал ребе. Гирш прочел. В письме говорилось, что Яаков Ицхак, сын Матель, есть избранный на небесах Мессия. Он должен взойти на гору возле Люблина и, дуя в шофар, созвать весь изгнанный народ, чтобы идти в Иерусалим. Гирш опустил голову. Остальные стояли в изумлении и вопросительно смотрели на ребе. Только Еврей и Ишайя, стоявшие рядом, смотрели на всех присутствовавших по очереди. Молчание длилось несколько секунд.

-Не так уж далеко от первой пуговицы до последней, — прошептал ребе, он подозвал одного из самых младших учеников. — Возьми эту тряпку, — велел он, — сожги и пепел разбросай на помойке.

В это же самое время парень с большими пуговицами исчез. Напрасно отец искал его повсюду. Много позже выяснилось, что он перешел в православную веру и царь назначил его цензором: он проверял все написанное на еврейском языке. Говорили, что был довольно мягок, исполняя свою должность. В старости, в 1831 году, он присоединился к польскому восстанию, а после его подавления бежал в Англию. Так говорили. В конце концов, однако, незадолго до смерти он вернулся к вере отцов.