Накануне Пурима 1812 года Магид из Козниц читал Свиток Эстер. Дойдя до слов, звучащих по-еврейски пароl tiрроl, что означает «падешь, ты падешь», слова, сказанные Гаману его женой и друзьями, он остановился и воскликнул: «Nароlеоn tiрроl»,что означает: «Наполеон, ты падешь». Он помолчал, а потом продолжил чтение.

В то время Наполеон уже принял решение вторгнуться в Россию и для этого, отбирая войска, разделил свою великую армию. Среди первых, кого он позвал с собою, были польские полки под командованием князя Юзефа Понятовского, племянника последнего польского короля. Уже потом, на острове Святой Елены, Наполеон сказал: «Понятовский — вот был истинный король! В нем были все необходимые качества и амбиции, но все-таки он молчал». Это означало, что князь до конца остался верен тому, за кем пошел, но ничего не просил у своего императора, хоть имел на это право.

В конце марта в Варшаве Понятовский получил приказ о выступлении. В то время он едва оправился от тяжелой болезни. Он сразу же составил завещание «на случай возможной внезапной смерти». Прежде чем объявить сбор, он отправился в короткое путешествие. Говорят, что он поехал в Козницы с единственным спутником, своим телохранителем- евреем. Он уже не в первый раз посещал Магида, всегда умалчивая о содержании их бесед. Но его телохранитель проговорился, что Магид предсказал князю не только исход всей кампании, но также и скорую гибель в бою. Кроме того, он стал называть его маршалом, титулом, который предстояло получить Понятовскому накануне гибели, после того как он отличился в битве под Лейпцигом.

Точно известно только то, что Понятовский, человек по природе очень жизнерадостный, после этой беседы и до самой смерти постоянно был мрачен. Забавно также, что если Чарторыйский посетил Магида в сопровождении коричневой собаки, то Понятовский приехал к нему на темно-серой кобыле. Магид предсказал, что она родит белоснежного жеребенка. Говорят, это и был тот конь, который восемнадцать месяцев спустя бросился со смертельно раненным маршалом в Эльстер.

Через несколько недель Понятовский получил приказ выступить, это было 16 мая. Наполеон находился уже в Дрездене. Солдаты не скрывали, что собираются в поход против России, а потом завоюют и Индию. По всем дорогам разожгли негаснущие костры, чтобы армия могла двигаться и ночью. Наполеон остановился в Дрездене для встречи с австрийским и прусским Монархами.

«Одна-две битвы, — заявил он на этой встрече трех императоров, — и я буду в Москве, Александр будет у моих ног».

Утром того же дня, накануне праздника Шавуот, к Магиду пришел ребе Авраам Иеошуа Хешель, друг его юности. Он был одним из тех четырех учеников ребе Элимелеха, каждому из которых тот перед смертью передал одну из своих сил. Аврааму Хешелю он подарил силу произносить слова, исполненные справедливости и утешения. Про него говорили, что у него во рту весы, на которых взвешивают золото. Он не говорил ничего, кроме того, что считал необходимым; правда, иногда он считал самым необходимым странные и загадочные истории. Во всяком случае, с Магидом они обходились почти без слов.

Когда он вошел в комнату, где лежал Магид, они молча обменялись взглядами. Все же ребе Хешель справился о его здоровье.

«Сейчас, — ответил Магид, — я воин. У меня здесь в постели хранятся пять камней, которые юный Давид выбрал для своей пращи, когда вышел навстречу Голиафу, филистимлянину».

Следующий день они посвятили молитве, а ночью, через два часа после полуночи Магид сказал ребе Хешелю: «Помолимся вместе». А было известно, что он стоял на молитве по тринадцать часов. Ранним утром он читал утреннюю молитву, после он читал из Торы, а потом еще то, что относится к праздникам, какие случались, а потом молился с двух часов ночи до трех часов пополудни следующего дня. Когда его просили отдохнуть и прилечь, он отвечал любимым стихом: « Те, кто трудятся для Бога, те укрепляются».

На следующий день, второй день Шавуот, император Александр принял посланника Наполеона. Указывая на карте границу своего азиатского царства, там, где кончается земля, он сказал: «Если Наполеон решится воевать с нами и удача будет не на стороне справедливости, то вот место, где Наполеон будет просить мира». Француз отметил, что «царь был исполнен мужественной решимости без бравады». И все его поведение было разительно иным, чем прежде.

Четыре месяца спустя, перед Йом-Кипуром, внук Магида, молодой Хаим Йехель, стоял на улице перед домом дедушки. Он был учеником Хозе, но сердце его принадлежало Еврею. Он часто рассказывал, что ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что за человек Еврей. Мысль о непримиримой вражде де между Люблином и Пшисхой особенно терзала его в ту ночь. Вернувшись из синагоги, он сидел, как предписано на тот день, в белом кителе, напоминающем саван, и с печалью думал о безвыходности этой вражды и о бессилии своей доброй воли. Наконец он почувствовал невозможность высидеть дома в такую ночь и, как был, в саване, вышел на улицу и стал бродить взад-вперед по улице. Он долго бродил, а когда вернулся и остановился перед домом, то увидел, что в спальне Магида, этажом выше, на потолке мерцает отражение красного зарева. Оно казалось слишком ровным и застывшим, чтобы причиной его мог быть огонь. Но все же это могло быть отблеском пожара. Он побежал наверх и растворил дверь. Комната была погружена в темноту, и Магид спал. Йехель вышел и притворил дверь. Утром он рассказал Магиду об этом.

-Ты видел отсвет моего сна, — сказал тот.

Юноша непонимающе смотрел на него.

-Мне снился князь огня, — сказал старый Магид.

И больше ничего не сказал.

Это была ночь, когда в столичный град Москву вступила армия во главе с Наполеоном и когда бурный ветер осеннего равноденствия разносил из улицы в улицу, из квартала в квартал все сжигающее пламя.

Еще через три месяца ребе Нафтоли, как и в 1809 году, предпринял поездку в Риманов, Люблин и Козницы, посещая их в той же последовательности, что и тогда. Когда он узнал новости о сражении на берегах Березины, чувство, что уже достаточно пролито крови, целиком овладело им. После разговора за столом, происшедшим год назад, он стал другим человеком. Он чувствовал свое бессилие и потому отправился в Риманов. Ребе Менахем Мендель был его учителем еще до Хозе, его нужно было навестить первым. Нафтоли надеялся, что теперь Мендель должен будет понять свою ошибку и его легче будет уговорить применить свои силы к прекращению всеобщего разрушения. Но когда Нафтоли увидел Магида, он был поражен. Весь его облик, который прежде казался отражением небесного мира, был жестоко искажен. Глядя на него, Нафтоли едва осмелился произнести свою просьбу. Магид быстро прервал его:

-Он снова поднимется и покажет им всем!

-Но послушайте, ребе, — возразил Нафтоли, — почему его дело должно быть нашим? Ведь написано: «Не оружием и не силой, но Духом». Можем ли мы вести иную битву, кроме как на стороне Духа против силы?

Но тут он увидел, что ребе вообще не слышит его, а будто прислушивается к каким-то отдаленным звукам.

Тогда он отправился в Люблин. Здесь он был принят совершенно иначе. Ребе встретил его с такой душевной готовностью, как будто знал заранее о его приезде, и сразу же повел к себе наверх. А потом он продолжил разговор, начатый тринадцать лет назад, как будто он был прерван только вчера.

-Помните, я говорил вам, реб Нафтоли, — напомнил он, — что «север» в пророчестве Иезекииля о Гоге имеет буквальное значение? Туда он пойдет прежде, чем взойдет на горы Израильские, и прежде, чем лук будет вырван из его левой руки, а стрелы — из правой и будут разбросаны по земле.

-Мне кажется, ребе, — сказал Нафтоли испытующе, — он уже потерял лук и стрелы.

-Ты ошибаешься, — ответил ребе, — он еще поднимется во всей своей мощи.

-Значит, еще не приблизился конец? — спросил Нафтоли. Его сердце сжалось. Он сам удивился, когда почувствовал это. Потому что у него было крепкое сердце и он почти никогда не чувствовал его. Но ребе прервал молчание, которое длилось несколько мгновений.

-Не будем говорить о конце, — закричал он, — прежде чем он придет!

Тогда Нафтоли сказал то, о чем недавно не мог и помыслить. Повернувшись к ребе, он произнес слова, на которые доселе никто не осмеливался:

-Разве наши мудрецы не предупреждали нас? — сказал он. — Разве они не предупреждали: «Не старайся приблизить конец»?

Глаза ребе из-под поднятых бровей смотрели на него с упреком. Но Нафтоли был непоколебим.

Оттуда он поехал в Козницы. «Как часто, — думал он дорогой, — я собирался в Козницы, но не доезжал до них. До Люблина и Риманова доезжал, а до Козниц нет».

Когда Магид увидел его, то удивился и сказал:

-Что с вами стряслось? Ваше чело сияет, как чистейшее серебро!

Нафтоли понял, что на этот раз отношение ребе к нему переменилось, и это удивило его. Еще ему открылось, что можно ничего не говорить. И что хорошо и правильно, что он, наконец, здесь.

В пятницу вечером, прежде чем прочесть субботний псалом «Хорошо славить Господа!», он сказал:

-Весь мир судачит о том, почему Наполеона прогнали за Березину. Но мы не гадаем об этом, мы утверждаем. — Тут он снова возвысил голос и спел слова псалма: — «Когда нечестивые распространяются, как трава, и делающие неправду процветают. Но ты восстанешь, Господи, и рассеешь врагов и делающих неправду».

Позже за столом он сказал:

-Нам нет дела до французов и до русских тоже. Мы видим, кто неправеден, кто творит зло и неправду, кто — враг Божий. Мы поднимаемся против той силы, которая порождает и выкармливает неправедность, враждебность к Богу в душах людей. Потому что зло и ложь есть во всех человеческих душах, и в наших тоже. Битва против врагов Бога есть битва против сил, которые порождают зло и неправду, чтобы уничтожить великое, живущее в душе. И когда эти силы расцветают и благоденствуют, мы знаем, что все же они исчезнут. В одно мгновение все силы зла падут и рассыплются. Ты, Господь, встанешь против них в должное время, и нет союза между Богом и Велиалом.

В субботу читался отрывок о том, как Иофор пришел к Моисею. Когда Магид дошел до слов: «Nаbоl nibbоl» — «измучишь и себя и народ сей, который с тобою», — он повторил их трижды и только затем продолжил чтение. В беседе за третьей субботней трапезой он сказал:

-Написано: «Ты измучишь и себя и народ сей, который с тобою». Это говорится и о нас. Мы, хасиды, тоже измучимся, если в наших попытках поторопить всеобщий конец мы пренебрежем борьбой против врагов Бога, каждый в своей душе и своей жизни, и во всех наших душах и жизнях, пока не победим.

«Я, наконец, достиг Козниц», — подумал Нафтоли.

Когда он пришел попрощаться, в комнате стоял посланник из Люблина. Нафтоли хотел уйти, но Магид попросил его остаться. Перед ним лежало письмо. Он читал его очень медленно. Было видно, что некоторые места он перечитывает по нескольку раз. Его лицо было печальным, но не гневным. Наконец он сложил письмо.

-Передай моему другу, люблинскому ребе, вот что, — сказал он посланнику. — Не годится такому существу, как человек, отвечать на подобные вопросы. Есть Другой, кому следует отвечать на них.