Следующей зимой Довид из Лелова заболел. Знакомый врач пришел к нему. Осмотрев его, он ничего не сказал. А потом отошел в сторону с друзьями Довида и о чем-то шептался. Довид подозвал его.

-Что, ты думаешь, я не знаю, что ты им сказал? Ты им сказал, что дела Довида не очень хороши. Что за разговор? Я собираюсь домой. Что может быть лучше?

Хасиды, стоявшие у его постели, увидели, что он смеется.

-Почему вы смеетесь, ребе? — спросили они.

-Я смеюсь, — ответил он, — потому что люди, которых так беспокоили мы оба, я и Еврей, теперь избавятся от нас обоих.

Он опять засмеялся и объяснил:

-Я смеюсь потому, что трактат «Давид, сын Соломона» не будет никем прочитан до прихода Мессии. Кроме Еврея, никто даже не открывал его, даже ребе.

И опять он засмеялся и сказал:

-Хотите знать, почему я смеюсь? Это я смеюсь для Бога, потому что я принял этот мир таким, каким он его создал.

Потом он повернулся к стене и перестал дышать.

Незадолго до этого он отдал распоряжение, чтобы после его смерти серебряный кубок для киддуша передали люблинскому ребе. Его сын Мойше, женатый на дочери Еврея, выполнил завещанное. В следующую пятницу, ровно через неделю после смерти ребе Довида, Хозе велел поставить кубок на субботний стол, чтобы произнести над ним благословение. Но, когда он поднял его, его рука задрожала так, что он был вынужден снова поставить его. Так случилось и во второй раз. Только с третьего раза ему удалось поднять кубок и выпить из него.

-Горе, — воскликнул он, — горе нам из-за тех, кто потеряны и незабвенны!

Потом он повернулся к реб Шимону Немцу, который сидел рядом, и сказал:

-Ребе Шимон, вы — лжец!

Шимон Немец встал, ушел и больше не возвращался.