Известие о поражении Наполеона не могло не приглушить мессианское настроение среди хасидов. Разумеется, их угнетала не сама его неудача, но мысль о том, что вся земная жизнь снова покатилась по тем же рельсам. Как будто бы ничего и не случилось. Ничто не предвещало каких-то грандиозных следствий происшедшего. Этот человек, которого многие и человеком не считали, а думали, что это сверхчеловек, пролагавший себе путь, подобно Гогу из земли Магог, по раздавленным и униженным народам. И что же? Такие ужасные события должны были бы стать прелюдией гибели мира. Но ничего не произошло, люди, наконец, смогли жить спокойно повсюду. Они были счастливы, что вернулись домой, что жизнь идет обычным порядком, что смерть приходит так же естественно, как рождение. История кончилась, снова вернулась обычная повседневность. Хасиды наблюдали за ней в полном недоумении. Как могло случиться, что после всего, что произошло, Мессия так и не пришел? Почему все ухищрения, дерзкие до безумия деяния, о которых говорили шепотом, — все это не имело значения? Стоячая вода будничности разлилась по миру. Где же Бог?

Только в Пшисхе, в Лелове и в других местах, где жили единомышленники, знали, что все идет так, как и должно. Ребе Буним был уже почти слеп, он согласился после долгого сопротивления возглавить хасидов, сказав такое слово: «Никто не идет за Мессией, к нему приходят». И все успокоилось, все знали, что наследство Еврея перешло в верные руки.

В противоположность этому в Риманове настроение было мрачное. Все знали: Менахем Мендель ожидал, что победа Наполеона станет поворотной точкой истории. Один из римановских хасидов утверждал, что Наполеона во время битв всегда видел прямо перед собой маленького красного человечка. Очевидно, это не мог быть не кто иной, как рыжий ребе Мендель. Враги хасидов, которые и так называли Риманов «вторым штабом Наполеона», смеялись и спрашивали, не собирается ли ребе Мендель опять в поход. Хихикали, что выдохлась его победоносная сила. Ребе Мендель ничего не отвечал на эти шутки, которые ученики ему пересказывали. Но своим близким он говаривал: «Молитесь за меня, чтобы я смог пережить следующий год: тогда вы наверняка услышите, как шофар возвестит приход Мессии».

Но самая странная ситуация сложилась в Люблине. Хозе принял новости о поражении Наполеона внешне с полной невозмутимостью. Только отречение Наполеона заметно поколебало его. Две недели он находился в состоянии едва сдерживаемого гнева. «Как лев в клетке», — сказал один из учеников, тот, который на Пасху привез новости из Калева. Со всеми, кто попадался ему на пути, он вел себя так раздраженно, будто это они во всем виноваты. Вскоре пришло известие, что Наполеон сослан на остров Эльбу, что дало Хозе новую надежду, он сразу повеселел.

«Остров под ногою Сидонца, Дорога опять открыта».

Очень скоро, на следующей после Шавуот неделе, он поехал в Козницы.

О том, что произошло в тот раз между этими немолодыми людьми, из которых один был огромный и могучий, а второй — маленький и субтильный, известно только со слов внука Магида, Хаима Йехеля.

Они поздоровались и уселись на скамейке перед домом. Хозе сказал, что решил именно сейчас сделать еще одну решительную попытку.

-Эта глава закрыта, — сказал Мендель.

-Главное еще впереди, — возразил Хозе.

-Если еще что-то последует, это будет только комментарий, проливающий свет на то, что уже произошло.

-Истинный смысл еще не проявился.

-У этой главы другой смысл, чем вы думаете, ребе Ицхак.

-Разве не должен весь этот ужас закончится искупительным часом?

-Все указывает на приход Искупления, но оно придет иначе, чем мы думали.

-Разве вы можете отрицать, что все то, что разыгралось прямо у нас на глазах, похоже на родовые схватки?

Прежде чем Магид ответил, молодой человек, слышавший последние слова, присоединился к ним. Люблинский ребе сразу признал его, хотя человек этот странным образом преждевременно постарел с тех пор, как он его видел. Это был Мендель из Томашова, гостивший на празднике Шавуот. Он сразу заговорил смелее и увереннее, чем раньше.

Что мы знаем о родовых схватках, предшествующих Его появлению? — закричал он. — Откуда вы знаете, когда он придет? Может быть, это будет, когда никто не зовет и не ждет его. Может быть, в серый день, такой же, как прочие, когда евреи бегают туда-сюда, запутавшись в паутине своих дел, и все думают о том, что будет через час, и тогда, тогда...

Его голос дрогнул.

-Мендель, — сказал Магид спокойно, — нехорошо мешать разговору, глубокие корни которого, возможно, непостижимы для вас.

-Простите меня, ребе, — сказал Мендель и ушел. — Вы спрашивали меня, — сказал Магид, поворачиваясь к Хозе, — могу ли я оспорить ваши доводы. Я не могу их опровергать, но и подтвердить их не могу. Нечего тут отрицать и нечего утверждать.

-Помните, ребе, как двадцать лет тому назад вы говорили мне о нарождающемся Левиафане, который пожрет всех рыб?

-А вы спросили, говорю ли я о Гоге.

-А вы ответили, что имя его будет написано, когда мир будет лежать в родовых схватках.

-А вы, в свою очередь, спросили меня: разве то, что происходит, не означает начала этих схваток?

-А вы ответили, что это зависит от того, приготовлено ли место для ребенка.

-Да, это так, — подтвердил Магид. — А приготовлено ли оно? А если приготовлено, то там ли, где должно? На улице? в доме? в сердце?

-Что вы имеете в виду? — спросил Хозе. — Помните, ребе Ицхак, — ответил Магид, — помните, когда мы расставались, я отдал вам лист с молитвой ребе Элимелеха? Помните, как через пять лет после этого мы сидели с вами весь вечер и говорили о вашем ученике, который теперь мертв? Помните, что через многие годы я сказал вашей жене Бейле, когда она пришла с просьбой молиться о вашем ребенке? И каждый раз это было одно и то же!

Хозе с трудом держал голову прямо. Он молчал.

Какое-то время казалось, что Магид ждет чего-то. Потом он вытянул руку и указательным пальцем коснулся груди сидящего рядом, лицом к нему.

-Он — здесь, — сказал он спокойно. — Помните, как двадцать лет назад (мне об этом рассказал ребе Нафтоли гораздо позже) этот ваш ученик, который сейчас мертв, спросил вас за вашим столом, какова природа Гога? Он спросил: может быть, он существует во внешнем мире потому, что люди позволили ему поселиться в их сердцах? Вот там он и есть, — его указательный палец по-прежнему касался груди Хозе.

Голова Хозе склонилась почти до колен. Он поддерживал ее обеими руками.

Внезапно судорога прошла по всему его телу. Он поднял глаза. Магид теперь указал пальцем на свое сердце.

-И здесь, — сказал он.

Воцарилось долгое молчание.

-Я виноват, — сказал Хозе наконец. — Я всегда говорил: горе поколению, вождь которого — я. Молись за меня, ребе Израиль!

-Я буду молиться за нас, -ответил Магид. -Но не думайте, что я не знаю, как высока была ваша цель в борьбе с учеником, который препятствовал вашим замыслам. Тем не менее вы бросили в небесный огонь земного человека.

В тот день они больше не говорили.

Однако когда утром Хозе вышел, сохраняя свое обычное величественное спокойствие, Магид первый заговорил с ним.

-Я не смогу стать рядом с вами, ребе Ицхак, — сказал он.

-Я желаю только одного, — ответил Хозе, — чтобы в Симхат Тора в Козницах царила бы такая же радость, как в Люблине.

-Хорошо, — сказал Магид задумчиво. — Насколько от меня зависит, здесь будет совершенная радость.

Когда Хозе вернулся в Люблин, он нашел там вместо ответа на письмо, посланное в Риманов по поводу изгнания Наполеона, самого ребе Менахема Менделя. Этот последний, хоть и был человеком крайне сдержанным, бросился, весь горя, к Хозе.

-Он должен быть освобожден, — сказал он.