В нашем монастыре (в Сербии) проживал беженец, лет шестидесяти пяти… Ничего особенного сказать я не могу о нем. Довольно интеллигентный… Уживчивый… Религиозный — «как и все»…

После мне вдруг пришлось услышать печальное… Но ворочусь назад… Это было в другую Пятидесятницу… Был праздник Пресвятой Троицы. Вера была очень горячая. Радость — очень большая…

И мне пришлось от послушника узнать, что он видел его во грехе… Подробности и сейчас помню… Но не буду писать о них: не в них — и даже не в нем — дело. Услышав об этом, я разгневался. Вызвал его к себе и резко выговорил ему, обещаясь при этом доложить об этом епархиальному архиерею, а потом — и удалить его из монастыря.

Он нагнул голову — не мог прямо в глаза смотреть мне, — не оправдываясь: грех был несомненный… Молчит.

И вдруг я заметил: вера в Пресвятую Троицу точно застыла, охладела, исчезла… И она была, — как бы сказать: «зрячая»… А теперь Троицы для меня «не было»…

Расстались с «грешником»…

И мгновенно мне пришло такое объяснение: Пресвятой Троице совершенно не угодно было такое мое отношение к согрешившему брату; и я был за это лишен Ее общения.

Началась тоска на душе… Это было часа в три дня… Потом повечерие… У меня нет радости на сердце… Ища исхода из такого положения, состояния, я (кажется, уже на другой день, на утрене) подошел к нему и попросил у него прощения за свою нелюбовь и резкое осуждение его.

И тотчас же воротились ко мне и «зрячая вера», и радость о Троице!

Вывод явный: нелюбовь несовместима с верой или, лучше и вернее сказать, с Богом — Любовью! Даже простое осуждение вредит вере… Лучше быть самому грешным, чем осуждать других: это угоднее Богу, чем гордость и злоба…