Пришло время чтения Евангелия о первой явлении воскресшего Христа апостолам, сказавшего им: пришлите Дух Свят (Ин. 20, 22).

Читая, я чувствовал необычную торжественность… Праздничную. Исключительную, подобную Пасхе. И содержание–то пасхальное. И здесь связь: как Христос воскрешен был Богом (Деян. 2, 24; 3, 26; 13, 30; 1 Кор. 6, 14) через Духа Святого (Рим. 6, 4; 8, 11), так Сего же Самого Святого Духа «предначинательно», как говорит святитель Григорий Богослов, Господь посылает ученикам Своим… А я уже писал о связи Пасхи и Пятидесятницы: это начало и конец одного и того же «боготворения» человеческого существа. Поэтому, собственно, и праздник один: Пятидесятница, — только имеющий в себе разные моменты. И песнопения всю светлость, все значение переносят на Христа, на Его смерть и воскресение; а ныне — вся Троица чествует; из Лиц же Ее — Дух Святой. Поэтому и центр молитвенный переносится на иную молитву после Евангелия:

«ЦАРЮ НЕБЕСНЫЙ!»

И вдруг я почувствовал внезапный прилив торжествующей, победоносной, — это совсем особое, по сравнению с пасхальным ощущением, — радости! И, немедленно обратившись к богомольцам, твердо пригласил их:

— Все будем петь!

И громко, не спеша, торжественно все запели: о Царе Небесном. «Царю Небесный… Сокровище благих… Приидй и вселися в ны… и спаси души наша!»

Был подъем. И мне казалось, что это соответствует моменту на Пасху, когда люди начинают христосоваться.

Это было лобзание Духа Божия… Ведь и апостолы, приняв огненные языки Духа, были в таком восторге, что их за опьяненных сочли; и дальше христиане жили в веселый и простоте сердца (Деян. 2, 13–46).

И думаю, что это есть центральный пункт во всенощном богослужении!

После этого радость («твердая», если так можно сказать) меня не оставляла всю службу. И даже показалось мало времени для переживания ее, ибо канон пели сокращенно (не пели вторых ирмосов, ирмосы по единожды, тропарей не повторяли, и я опять увидел, как разумен церковный устав! Тем более что содержание его очень возвышенно и трудно).