***
Александрийский патриарх Евтихий (Са‘ид ибн Батрик) (877–940) представляет собой ключевую фигуру средневекового арабохристианского летописания[102]. Он был автором масштабной всемирной истории «Ожерелье драгоценностей»(Nazm al–gawhaf)[103].Начиная свой рассказ от сотворения мира, Евтихий следовал содержанию Ветхого Завета с его чередой патриархов, царей и пророков. Лишь изредка в повествование вплетаются персонажи древнегреческой истории — исключительно мудрецы и ученые, которых летописец пытался соотнести по времени с теми или иными библейскими героями. Вавилонское пленение евреев плавно перетекает в историю Лхеменидов, потом — Александра Великого. Из всех династий диадохов летописец проявил интерес только к Птолемеям — его египетский патриотизм сказывается чуть ли не на каждой странице.
Римская история начинается с Цезаря, тут же сливается с египетским вектором в лице Клеопатры, потом принимает в себя заглохшую было еврейскую сюжетную линию (Ирод Великий, Рождество Христово), и далее мировая история некоторое время движется единым потоком. Первые века христианской эры представлены Евтихием — подобно другим христианским авторам — как церковная история на фоне римских императоров и событий в Палестине (до восстания Бар Кохбы в 135 г.). Параллельно разворачивается, вначале прерывистая, история христианского Египта, начинаясапостола Марка.
С III в. добавляется еще один мощный информационный поток — история сасанидского Ирана. Евтихий познакомился с ней через арабский перевод иранского исторического сочинения «Худайнамэ», который выполнил ‘Абдаллах ибн аль–Мукаффа‘ (720–756) — выдающийся интеллектуал раннеаббасидской эпохи, стремившийся приобщить арабов к иранскому культурному наследию. Литературные вкусы Евтихия и ‘Абдаллаха были очень близки — оба изображали историю как серию увлекательных новелл. Евтихий настолько увлекся судьбами иранских царей, что переписывал «Худай–намэ» целыми страницами, отодвинув на задний план церковную историю. Этот ориентоцентризм отличает египетского хрониста от его византийских собратьев по перу, не знакомых с культурой халифата.
Начиная с эпохи Константина Великого, летопись становится очень подробной. Трехвекторная схема исторического процесса — римско–византийская история, ее локальный египетский вариант и сасанидский Иран — сохраняется на протяжении IV — начала VII в., перемежаясь лишь пространными религиозно–полемическими отступлениями, завязанными на тему Вселенских Соборов.
«Новейшая» история для Евтихия начинается с Мухаммада и арабских завоеваний. Иранская ветвь повествования естественным образом исчезает с гибелью Сасанидской династии. Византийская история отходит на задний план по мере ослабления связей ближневосточных мелькитов с Константинополем. В центре внимания летописца остаются правления халифов и судьбы православных Церквей сиро–египетского региона. Повествование заканчивается на 936 г.
Вниманию читателя предлагается фрагмент из хроники Евтихия Александрийского, посвященный самым драматическим десятилетиям ближневосточной истории — византийско–иранской войне 602–628 гг., глобальному столкновению двух великих империй, доминировавших в западной половине Евразии, «мировой войне» VII в. Потрясения, сопровождавшие это противостояние, привели к значительному ослаблению многих несущих опор античной цивилизации и греко–римской культуры в ближневосточном регионе (подобно тому как в эти же годы позднеантичный миропорядок на Балканах был сметен славяно–аварским потопом). Катастрофическое истощение обеих империй в результате войны открыло дорогу победоносным арабским завоеваниям, полностью переформатировавшим политико–цивилизационное пространство Передней Азии и Средиземноморья.
Евтихий Александрийский описывал эти события триста лет спустя. Текст дает яркое представление о мироощущении самого автора и его читателей, степени их знакомства с византийской, иранской, арабо–мусульманской историографическими традициями, об особенностях коллективной исторической памяти. Первое, что бросается в глаза, — это беллетристическая манера повествования. Летописцу неинтересны точные даты и скрупулезная реконструкция хода событий. Мы видим эффектные сцены и плакатных героев, эпические образы и фольклорные сюжеты.
Картина, представленная Евтихием, сильно отличается от принятых в науке представлений о последовательности событий византийско–иранской войны. Современные ученые опираются прежде всего на данные византийских хронистов начала IX в. — Феофана Исповедника, Константинопольского патриарха Никифора и др. Очевидно, что Евтихий не был знаком с этими источниками, что лишний раз демонстрирует степень культурной изоляции Христианского Востока от Византии в аббасидскую эпоху. В распоряжении египетского хрониста были лишь те греческие источники, которые возникли и циркулировали на Востоке до арабских завоеваний или в первые десятилетия после них. В публикуемом фрагменте летописи это, в частности, Житие Александрийского патриарха Иоанна Милостивого, составленное на греческом языке в VII в. и переведенное на арабский через сто или двести лет[104].
В то же время Евтихий заимствовал ряд сведений, недоступных константинопольским хронистам. Он донес до нас обрывки утраченной исторической традиции Ирана, с которыми был знаком через арабские переводы сасанидской литературы (в первую очередь «Худай–намэ»), выполненные в VIII в. книжниками иранского происхождения. Сказочно–фантазийное мировосприятие авторов сасанидских и пост–сасанидских исторических сочинений было близко Евтихию, и он охотно включал их информацию в свое повествование о византийско–иранском противоборстве.
Наряду с этим Александрийский патриарх обращался к ближневосточным историческим преданиям христианского происхождения. Можно выделить следы некоего синайского источника (легенда о чудесно спасшемся сыне императора Маврикия, окончившем свои дни в Синайском монастыре)[105]. Некоторые сведения о местоблюстителе Иерусалимского престола Модесте, приводимые у Евтихия, не имеют аналогов в других источниках и восходят, видимо, к местным палестинским преданиям. Рассказ Евтихия о разорении персами Иерусалима в 614 г., захвате ими христианских реликвий и пленении патриарха Захарии достаточно краток по сравнению с хрестоматийным повествованием об этих событиях, принадлежащим палестинскому монаху VII в. Антиоху Стратигу[106], однако, похоже, не зависит от него. При этом Евтихий приводит подробности политической жизни Сирии и Палестины эпохи персидского владычества, не сохранившиеся в других источниках, как, например, историю о заговоре тирских иудеев. Обращает на себя внимание сильный антиеврейский настрой как летописи Евтихия, так и других христианских текстов, повествующих о временах персидского завоевания Палестины VII в.[107]Ближневосточная историческая память надолго сохранила память об остроте и трагизме иудео–христианского конфликта, выплеснувшегося на поверхность в момент ослабления византийской государственности.
Значительную часть публикуемого перевода занимает повествование о событиях, связанных с византийскими императорами, — убийстве Маврикия, свержении Фоки, военных кампаниях Ираклия I. По своему характеру оно мало отличается от иранских исторических мифов из «Худай–намэ», но это явно не персидский, а провизантийский взгляд на происходившее. Можно предположить, что мы имеем дело с некоей ближневосточнойфолк–хистори,сложившейся под впечатлением эпической фигуры императора Ираклия. Едва ли это предание сохранялось триста лет в устной форме. Скорее всего, Евтихий использовал какие–то более ранние квазиисторические тексты, имевшие хождение в мелькитской среде.
В последние годы в научной среде возобладала тенденция пересмотра устоявшихся представлений о событийном ряде византийско–иранской войны, в первую очередь об обстоятельствах и последствиях взятия Иерусалима персами в 614 г. Археологические изыскания, проведенные в Иерусалиме и его окрестностях, подтвердили массовое истребление христиан победителями (обнаружен целый ряд братских могил начала VII в.), однако опровергли мнение о тотальном разрушении храмов и монастырей, якобы повлекшем за собой упадок церковных структур в Палестине[108]. Если какие–то храмы и были разрушены, то их восстановили почти сразу. По мнению ряда авторов, противоречия между данными археологии и письменными источниками, подчеркивающими разорение и осквернение христианских святынь иноверцами, объясняются задачами константинопольской имперской пропаганды, изображавшей противостояние с Сасанидами в категориях священной войны с силами мирового зла[109]. Образ этого эсхатологического сражения света и тьмы, воплотившегося в личностях Ираклия и Хосрова, действительно стал одним из столпов византийского исторического мифа, пережившего саму империю[110]. Однако предпринимаемый современными историками анализ византийской церковно–политической пропаганды не снимает задачу понять, что же в действительности происходило на Ближнем Востоке в годы персидского завоевания.
Евтихия, жившего и писавшего в изоляции от современной ему греческой историографической традиции, едва ли можно заподозрить в причастности к официозному имперскому мифотворчеству. При всей своей фольклорно–легендарной направленности хроника Александрийского патриарха представляет собой в значительной степени независимый источник, позволяющий как перепроверить сообщения византийских авторов, так и составить представление о восприятии прошлого в среде ближневосточных мелькитов.
