***
Сохранившееся арабское Житие Иоанна Дамаскина[217]было составлено вскоре после 4 декабря 1085 г. иеромонахом Михаилом из монастыря преподобного Симеона Дивногорца близ Антиохии. Какие–либо надежные сведения о личности автора отсутствуют. Его принадлежность к обители святого Симеона отмечена в колофоне грузинского перевода Жития, который выполнил современник Михаила, игумен Ефрем Мцире, также подвизавшийся на Дивной (Черной) горе и, вероятно, знавший его лично[218]. В самом тексте Жития нет указаний на монастырь святого Симеона, но есть свидетельства в пользу тесных связей Михаила с Антиохией: он называет ее «своим городом» и вспоминает о неоднократном участии в праздновании памяти святой Варвары в одноименной церкви Антиохии с участием патриарха. Патриаршее богослужение в этот праздник он мог в последний раз видеть в 1073 г. — на следующий год Антиохийский патриарх Эмилиан был выслан из города по приказу императора Михаила VII Дуки, подозревавшего его в политической нелояльности[219], после чего в Антиохии не было патриарха до конца 1080–х гг.
Таким образом, иеромонах Михаил пребывал в Антиохии в начале 70–х гг. XI в., однако это все, что на данный момент можно сказать о хронологии его жизни.
Как сообщает агиограф в предисловии, поводом для написания Жития стало чудесное освобождение пленных, среди которых он находился, после взятия Антиохии сельджуками в 1084 году. Избавление совершилось 4 декабря, в день памяти преподобного Иоанна Дамаскина. Год спустя Михаил, желая прочесть Житие святого, обнаружил, что его не существует ни на греческом, ни на арабском языке, и взялся в знак благодарности за свое спасение составить его на основании доступных сведений. Однако это арабское Житие в целом совпадает по содержанию с так называемым Иерусалимским житием Иоанна Дамаскина[220], автором которого в рукописях назван Иоанн, патриарх Иерусалимский (или ошибочно — Антиохийский)[221]. Из текста этого греческого сочинения следует, что оно восходит к несохранившемуся арабскому оригиналу[222], к которому, таким образом, следует возводить и сохранившееся арабское Житие[223]. Авторский же текст иеромонаха Михаила главным образом представлен введением, запечатлевшим важнейшее событие ближневосточной истории XI в. — завоевание Антиохии сельджуками, которое положило конец более чем вековому периоду византийского господства.
Чтобы лучше понять масштаб и значение описываемых событий, следует обратиться к предыстории этого события. Византийская реконкиста X в. сдвинула границу православной и мусульманской цивилизаций на 200 км к востоку. Часть Северной Сирии вернулась в состав империи ромеев. Чуть больше века спустя, когда сельджуки разгромили византийцев под Манцикертом в 1071 г., граница цивилизаций поползла обратно. Несколько десятилетий Анатолия, Северная Сирия и Верхняя Месопотамия оставались зоной нестабильности, непрерывных войн и переселений народов. Степи Анатолийского плато были быстро затоплены волнами тюркских племен, но по периметру полуострова, защищенному лесистыми горными хребтами, христианская государственность удерживалась значительно дольше.
В обстановке кризиса византийских властных структур в 1070–х гг., усугубленной гражданскими войнами и переворотами, в юго–восточном углу рассыпающейся империи на краткий миг возвысился доместик Филарет Варажнуни, объединивший под своей властью остатки византийских владений в Киликии, верхнем Приевфратье, Северной Сирии. Антиохия тоже вошла в состав его эфемерного княжества, хотя точную дату присоединения определить затруднительно. Ясно лишь, что это случилось после 1078 г., когда город еще управлялся наместниками, присылавшимися из Константинополя[224]. Филарет был сторонником императора Романа IV Диогена, разбитого под Манцикертом, а потом погибшего в ходе гражданской войны с Михаилом VII Дукой (1071–1078). Соответственно, Филарет оставался в жесткой оппозиции к Михаилу, но после свержения его Никифором Вотаниатом (1078–1081) признал власть нового императора и получил от него высокий сан куропалата. Впрочем, пышная византийская титулатура была бесполезна перед лицом нового натиска тюрок, под ударами которых сжимались владения Филарета. Он пытался сохранить свою власть ценой изъявления покорности сельджукскому султану Малик–шаху и принятия ислама, но тюркские эмиры к 1086 г. захватили земли Филарета, невзирая на жалованные грамоты, данные ему султаном и аббасидским халифом[225].
Взятие Антиохии в декабре 1084 г. иконийским султаном Сулайманом ибн Кутулмышем было не только важнейшей вехой в процессе распада квазигосударства Филарета Варажнуни, но и событием, которое, быть может, и подтолкнуло его к вероотступничеству в призрачной надежде спасти остатки своих владений. Наряду с этим падение города стало символическим началом упадка византийской и порожденной ею арабо–мелькитской культуры региона. Упадок этот был медленным, творческие силы северосирийских мелькитов еще не иссякли, примером чему может служить тот же иеромонах Михаил, сочинение которого предлагается вниманию читателя. Окончательный коллапс православной культуры антиохийского региона наступит после разрушения города и, судя по всему, монастырей Черной горы султаном Бейбарсом в 1268 г. Однако центры культурного творчества и политической активности мелькитов уже с XII в. всё больше сдвигаются на юг, в сторону плато Каламун, Дамаска и Заиорданья.
Падение Антиохии 1084 г., конечно же, привлекло внимание летописцев всех соседних народов. Источники сохранили сирийский, армянский, греческий, арабо–мусульманский взгляды на происходившее. Впрочем, все эти авторы жили либо за полторы тысячи километров от Антиохии, как Анна Комнина, либо несколько поколений, а то и веков спустя после описываемых событий (Матфей Эдесский (Маттеос Урхаеци), Михаил Сириец, Ибн аль–Асир, Камаль ад–Дин ибн аль-‘Адим, Бар ‘Эвройо). Лишь иеромонах Михаил имел несчастье оказаться в городе в ту ночь, когда туда ворвались воины Сулаймана, и оставил свидетельство непосредственного очевидца. Добавим, что он, единственный из авторов источников, принадлежал к тому же народу православных арабов, который преобладал в населении Антиохии.
Иные из описаний падения Антиохии в ближневосточных хрониках очень лапидарны. Михаил Сириец, может быть, наиболее краток: «Султан Конии Сулайман обратил внимание на то, что находившиеся в Антиохии греки обессилены и малочисленны. С тремя тысячами всадников он перешел налегке через горы и напал внезапно ночью. Они уничтожили большое количество горожан и завладели (городом). Они превратили в мечеть большую церковь Кассиана»[226]. Историк ошибается прежде всего в численности сельджукского войска: все остальные источники независимо друг от друга дают цифру 300 или даже 280 всадников[227]. С такими силами атаковать хорошо укрепленный город с населением в десятки тысяч человек представляется полным безумием.
Стоит обратить внимание и на удаленность Иконийского султаната от Антиохии. Их разделял пояс владений Филарета Варажнуни, который следовало пересечь максимально быстро и незаметно. Теоретически это было возможно, если двигаться через перевалы северных отрогов Киликийского Тавра и потом узкой долиной между хребтами Аманус и Курд–Даг, по труднодоступным и редкозаселенным местностям. Анна Комнина пишет, что отряд Сулаймана прошел путь от Никеи до Антиохии (около 1200 км) за 12 ночей, днем оставаясь на месте из предосторожности[228]. Именно этот момент секретности подчеркивают и другие авторы, в частности Камаль адДин: «И вышел он (Сулайман. —К. П.)ночью из Никеи со своим войском, прошел ущелья, опасаясь, что Филарет задержит его у себя, и ускорил движение, пока не достиг ночью Антиохии, перебив всех жителей селения аль–Имраниййа, чтобы они не дали знать о нем (Филарету)»[229].
Сам Филарет Варажнуни со своей конницей в тот момент находился в Эдессе, которой незадолго до этого овладел, воспользовавшись раздорами местных лидеров[230]. В Антиохии практически не осталось войск. Конечно же, Сулайман был проинформирован обо всем этом, коль скоро решился на столь дерзкий рейд. То есть в городе находились люди, готовые сдать его сельджукам. Правление Филарета, по свидетельству нескольких источников, было тягостным для местного населения[231]. Вообще, образ Филарета Варажнуни, одного из видных представителей армянской халкидонитской аристократии, окрашен в истории преимущественно черной краской. Анна Комнина единственная отзывалась о нем позитивно, называя «человеком замечательного мужества и ума»[232]. У монофизитских же хронистов Филарет вызывал резкую неприязнь: «сильный, коварный, дерзкий в разорении и убийстве», «оставил, презренный, свое вероисповедание»,[233]«был он мужем отвратительного нрава»[234].
По словам Анны Комнины, Филарет, не в силах противостоять военному давлению тюрок, решил принять ислам и тем обезопасить свои владения. «Его сын, — повествует она далее, — настоятельно отговаривал отца от этого неразумного шага, но его благие советы не были услышаны. Сын был очень огорчен. Он отправляется в путь и через восемь дней достигает Никеи, является к эмиру… Сулейману, уговаривает его осадить Антиохию и побуждает вступить в войну с отцом»[235]. Далее сообщается о скрытном броске сельджукского войска к Антиохии и захвате города. Описанная ситуация выглядит несколько нелогичной. Сын Филарета, удрученный желанием отца принять ислам, сам сдает город мусульманам? Анна чего–то недоговаривает, или же она была плохо информирована и донесла до нас лишь обрывки истории о падении Антиохии.
Кое–что проясняет хроника Ибн аль–Асира. Он сообщает, что Филарет («аль–Фирдус ар–Руми») незадолго до того покинул город, оставив там своего наместника, названного шихна(sihna),то есть командующий силами по охране порядка. «И причинял аль–Фирдус зло народу ее (Антиохии. —К. П.)и войску своему также, — пишет хронист, — так что даже заточил собственного сына. И сговорился сын его с шихной о том, чтобы сдать страну Сулайману ибн Кутулмышу, и написали ему, призывая его»[236]. Сулайман с небольшим отрядом переходит горы и теснины, в окрестностях Антиохии встречается с шихной и договаривается о совместных действиях.
По описанию Камаль ад–Дина, в ночь на 1 декабря 1084 г.[237]передовая группа воинов Сулаймана проникла в город по веревкам, закрепленным на копьях в выступах стен, а потом бросилась к воротам Баб–аль–Фарс (видимо, одно из названий Восточных ворот) и открыла их, пропустив остальное войско[238]. Судя по словам Ибн аль–Асира, люди шихны уже ждали Сулаймана[239]. Можно предположить, что и веревки со стен спустили они. Ворота были снова заперты, а утром началась резня. Тюрки понимали, что их мало и только беспощадный террор способен сломить волю горожан к сопротивлению и принести победу. «И сражался он (Сулайман. —К. П.)с жителями города, и побеждал их раз за разом, и убил многих из них», — пишет Ибн аль–Асир[240]. Матфей Эдесский добавляет: «Когда горожане на следующий день увидели неверных, они были поражены ужасом, потому что не было у них воинов, и были они слабы и неискусны в деле войны, как женщины. Потому жители города сгрудились в цитадели, а силы тюрок день ото дня увеличивались в числе»[241].
Чувствуется, что уровень пассионарности у летописца был куда выше, чем у антиохийских мелькитов, на которых он обрушивает гневные обвинения: «Таким образом, многолюдный город Антиохия был захвачен благодаря вероломному, женоподобному и отвратительному народу, именуемомупелитикк‘[242],который причисляет себя к ромеям по вере, но по сущности должен считаться за мусульман ввиду своего языка и ввиду своих дел; более того, они должны рассматриваться как хулители православной (то есть монофизитской. —К. П.)веры, презирающие святую жизнь, гонители армянского исповедания, и как подобные слабым и немощным женщинам, которые сидят на улицах и трещат языками»[243]. Редкий пример, когда субэтнос православных арабов, которых обычно скопом отождествляли с «греками», удостоился отдельного внимания летописца, пусть и столь конфессионально ангажированного[244].
Иеромонах Михаил не имел ни малейшего понятия обо всей этой конспирологии и политических обстоятельствах, сопутствовавших падению города. Его повествование — это рассказ напуганного очевидца. Летописи очень нечасто дают такой ракурс восприятия истории. Мы имеем уникальную возможность наблюдать судьбу маленького человека на фоне эпохального политического катаклизма.
