Александрийский патриарх Иоаким I Пани (ок. 1449–1567?) был одной из самых эпических фигур в истории Православного Востока[331]. 118–летний старец, около 80 лет (с 1486/7) занимавший кафедру апостола Марка, он уже при жизни стал героем сказаний о явленных им чудесах. Согласно преданию, патриарх по требованию египетского султана, наученного своим еврейским советником, выпил чашу с ядом в доказательство истинности христианской веры и остался невредим. Хотя сюжет испытания ядом известен и в более ранних памятниках в контексте иудео–христианского диспута перед мусульманским правителем[332], не исключено, что за этой историей стояла какая–то реальная попытка отравить первосвятителя. Сопоставляя косвенные данные, содержащиеся в источниках, можно датировать описываемые события промежутком между концом марта и началом июля 1498 г.[333]Еще при жизни патриарха Иоакима предание получило известность далеко за пределами православной общины Египта и нашло отражение в целом ряде текстов на русском, арабском и греческом языках.

Возможно, предание о питье яда Иоакимом было впервые письменно зафиксировано в России. В 1558 г. подьячие Посольского приказа записали рассказ о чудесах патриарха со слов синайских старцев, прибывших в Москву с грамотами от Александрийского первосвятителя и епископа монастыря св. Екатерины[334]. Осенью 1559 г. русский посланник Василий Позняков лично встречался в Египте с Иоакимом и непосредственно от него слышал рассказ о питье смертного зелья[335].

Предположительно в 70–80–х гг. XVI в. анонимный арабо–христианский книжник объединил предание об испытании ядом патриарха Иоакима с древним повествованием о чудесах коптского патриарха Авраама ибн Зар‘а (975–978), создав расширенную, или двусоставную, версию (далее: «Сказание»). История Авраама имеет много параллелей с повестью об Иоакиме: тот же мотив христианско–иудейской полемики в присутствии мусульманского властителя, которым на этот раз выступает фатимидский халиф аль–Му‘изз (953–975), то же требование к патриарху доказать истинность своей веры, явив чудо, о котором говорится в Евангелии (Мф 17. 20). Христианам предлагается силой молитвы сдвинуть гору Мукаттам близ Каира. Три дня патриарх Авраам со всей паствой постится и молится — подобно тому как это будет делать Иоаким пятьсот лет спустя. На третий день патриарху является Богородица и указывает на некоего одноглазого кожевника, великого святого, чья молитва может вызвать требуемое чудо. В назначенный час патриарх, кожевник и каирские христиане на глазах халифа и его окружения возносят молитву, трижды простираются ниц, и трижды гора Мукаттам приподнимается с места, повинуясь велению первосвятителя. Устрашенный халиф признает силу христианской веры и осыпает патриарха милостями[336]. Описание этого чуда вошло в синаксарное Житие Авраама под 6 кихака (2 декабря)[337], а в скальном массиве Мукаттам уже в XX в. был вырублен пещерный храм в ознаменование чуда с горой. Предание о сдвинувшейся горе и одноглазом ремесленнике вышло за пределы христианского Египта и получило широкое распространение в литературах Западной и Восточной Европы, превратившись в бродячий литературный сюжет, весьма далеко ушедший от своей коптской первоосновы[338]. В конечном итоге, как было сказано, предание вошло как составная часть в повесть о чудесах патриарха Иоакима.

Арабская двусоставная версия предания возникла в промежуток между 1559 г. (когда Василий Позняков зафиксировал легенду о питье яда Иоакимом без всяких упоминаний о сдвинувшейся горе) и концом XVI в., которым датируется Житие Феофила Мироточивого, где фигурируют уже оба чуда. Упоминание в тексте «Сказания» преемника Иоакима Александрийского патриарха Сильвестра (1569–1590) позволяет отнести появление двусоставной версии именно к периоду его правления, 70–80–м гг. XVI в.

Среди известных нам писателей Мелькитского проторенессанса на роль предполагаемого автора «Сказания» больше всего подходит Вифлеемский митрополит Иоаким (на кафедре: до 1578 — после 1593 г.). Арабский книжник, бывавший на Синае и лично знавший патриарха Сильвестра, то есть знакомый с недавней египетской церковной историей, владевший при этом греческим языком и тесно связанный с греческим духовенством Балкан и Ближнего Востока, он вполне мог быть и составителем «Сказания», и тем, через кого оно попало в греческую среду[339].

Впрочем, кто бы ни был автором «Сказания», очевидно, что это был по–своему творческий человек, не имевший ничего общего со многими средневековыми компиляторами, которые механически «сшивали» разнородные тексты, не заботясь об их редактировании и литературной обработке. Тот факт, что версии легенды о питии яда, изложенные синайскими монахами в Москве в 1558 г. и патриархом Иоакимом в беседе с Василием Позняковым в 1559 г., сильно различаются между собой, наводит на мысль, что предание в тот момент еще не имело письменно зафиксированной формы. Не исключено, что автор двусоставной версии был первым, кто записал его по–арабски. Что же до коптского сказания об одноглазом кожевнике и сдвинувшейся горе, то оно было очень серьезно переработано составителем «Сказания»: местами сокращено, местами дополнено риторическими отступлениями или переделано в целях приспособления к историческим реалиям эпохи Иоакима. Дословных совпадений между двумя текстами нет вообще. Кроме того, анонимный автор двусоставной редакции использовал фрагменты из других литературных памятников. В «Сказании» можно распознать следы коптской легенды о патриархе Исааке (688/9–691), приглашенном на пир к египетскому наместнику ‘Абд аль-‘Азизу, — наместник запретил патриарху осенять крестным знамением блюдо с предложенной ему пищей, но мудрый первосвятитель сумел хитростью обойти этот запрет[340]. В истории об Иоакиме этот сюжет трансформировался в рассказ о том, как патриарх сумел, вопреки запрету султана, осенить крестом чашу с ядом. В двусоставную версию включена также финальная сцена беседы египетского царя с патриархом о христианской вере. Диалог заканчивается тем, что правитель уверовал во Христа и принял крещение. Подобные истории об обращении иноверного царя в христианство были достаточно широко распространены в восточнохристианской литературе Средневековья, так что в данном случае определить источник заимствования (или степень оригинальности автора «Сказания») представляется затруднительным.

Расширенная версия легенды об Иоакиме, включающая историю с горой, довольно быстро попала в греческую литературу. Предание упоминается в Житии афонского старца Феофила Мироточивого (кон. XVI в.)[341]и в сочинении монаха Христофора Ангела, изданном в 1619 г.[342]Наконец, в 1688 г. был выполнен полный греческий перевод с двусоставной арабской версии предания (автор перевода остался анонимным). Арабский оригинал сочинения был впоследствии утрачен, текст дошел до нас только в греческом переложении. В XIX в. еп. Порфирий (Успенский) обнаружил эту рукопись в архиве Синайского монастыря и подготовил ее к изданию в составе сборника документов по истории Александрийской Церкви.