***
Информации о личности Анастасия ибн Муджаллы не много[419]. Он был уроженцем Мармариты, в то время крупного христианского селения в долине Нахр–аль–Кабир, разделяющей Ливанские и Нусайрийские горы. То есть Анастасий принадлежал к христианской общине триполийского региона, которая доминировала в Антиохийской Церкви в патриаршество Иоакима V Дау (1581–1592). С патриархом, уроженцем Сафиты, они были почти земляки — их родные деревни лежали в дне пути друг от друга.
В заглавии «Ответа» папе Анастасий именуется «учеником» патриарха Иоакима. По всей вероятности, Анастасий сопровождал Иоакима V в его путешествии в Восточную Европу в 1584–1587 гг. — именно этим может объясняться широкий геополитический кругозор писателя и его детальное знакомство с греческой полемической литературой, а также то покровительство, которое оказывал ему впоследствии Иоаким, продвигавший своих спутников по путешествию на архиерейские престолы.
После низложения весной 1590 г. Триполийского митрополита Михаила Анастасий был возведен на его кафедру — важнейшую по тем временам в патриархате. По смерти бейрутского митрополита в мае 1592 г. патриарх присоединил его епархию к владениям Анастасия. В заглавии некоторых копий трактата Анастасия его титул звучит как «митрополит Триполи, Бейрута, Тира и Сайды». Складывается впечатление, что в начале 1590–х гг. этот человек выступал почти как соправитель патриарха Иоакима. Скончался Анастасий летом или осенью 1594 г.
Анастасий и Иоаким Дау жили в эпоху Контрреформации, которая ознаменовалась экспансией католического мира в восточном направлении, активной пропагандой унии среди народов византийского культурного круга. Брестская уния 1596 г., обращение в католичество Малабарской Церкви в 1599 г., собор в Канубине 1596 г., окончательно интегрировавший в римскую сферу влияния маронитов, — все эти события, хотя и разделенные в пространстве тысячами километров, произошли почти одновременно и были звеньями одной глобальной стратегии. В их основе лежал грандиозный проект Римского папы Григория XIII, который предусматривал также вовлечение в унию коптов, сиро–яковитов, православных Ближнего Востока. В последней четверти XVI в. в Сирии работали иезуитские миссии во главе с Джованни Баттистой Элиано (1578–1582) и Леонардо Абелем (1583–1586), которые установили контакты с Антиохийским патриархом Иоакимом V Дау[420].
Патриарх был исключительно любезен и гостеприимен; по предложению легатов он писал в Рим послания, полные цветистых восточных славословий и заверений в братской любви. В то же время Иоаким старательно уклонялся от любых обещаний и обязательств, касавшихся унии с папским престолом. Любопытно, что не все приближенные патриарха демонстрировали столь же бесконечную толерантность: нашлись такие, кто во время встречи Антиохийского первосвятителя с Элиано в Дамаске в декабре 1581 г. напомнили о догматических разногласиях Восточной и Западной Церквей. Легаты вступили в дискуссию с православными. Позже в своем отчете иезуиты написали: «Отцам показалось возможным испытать верования этих греков (то есть мелькитов. —К. П),предлагая им простую логику против их мнения. Из–за того что представители их общины не сумели ответить удовлетворительно, греки несколько опечалились, у маронитов же, которые были с нами, это вызвало большую радость»[421].
Возможно, будущий митрополит Анастасий присутствовал на этой встрече и получил первый урок настоящей религиозной полемики. Существовавшая у православных арабов апологетическая литература обличала древние ереси эпохи Вселенских Соборов, что было едва ли актуально в конце XVI века. Анастасий, несомненно владевший греческим языком, сумел освоить корпус византийской антилатинской полемики и донести ее основные мысли до своего народа на родном ему языке и в понятных образах. Этого человека можно считать ведущим мелькитским богословом своего столетия.
Ответ папе Римскому был написан не ранее марта 1584 г., когда состоялась встреча Иоакима Дау с папским легатом Леонардом Абелем, передавшим официальные предложения Рима к Антиохийской Церкви о принятии унии и григорианского календаря. Можно еще более сузить датировку этого трактата — скорее всего, он появился после возвращения Иоакима из долгого путешествия в Восточную Европу (1587), когда патриарх расплатился московской милостыней с долгами своего престола и мог чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы не бояться испортить отношения с Римом. Анастасий в своем трактате упоминает о существовании четырех православных патриархатов — это можно истолковать как указание на то, что текст был написан до 1590 г., когда Восточные Церкви на Соборе в Константинополе признали учреждение Московского патриаршего престола. Впрочем, информация о Соборе могла прийти в Сирию с запозданием, а сами Антиохийские иерархи, возможно по инерции, продолжали оперировать понятием о четырех патриархатах как канонической структуре православного мира. В любом случае, верхней временной границей появления этого текста может считаться октябрь 1592 г., дата гибели Иоакима Дау.
Известно девять списков трактата Анастасия, хранящихся в различных коллекциях — библиотеке Упсалы, собрании П. Сбата, ИВР РАН в Санкт–Петербурге, библиотеке Восточного факультета университета св. Иосифа в Бейруте, рукописных собраниях Баламандского и Сайднайского монастырей и др.[422]Заглавия списков заметно отличаются друг от друга. Видимо, каждый переписчик давал название тексту по своему разумению, хотя некое общее ядро присутствует во всех известных вариантах заголовка, то есть они восходят к общему протографу[423].
Настоящий перевод сделан на основе рукописи В 1220 из собрания ИВР РАН. Этот манускрипт — автограф Павла Алеппского 1642 г., содержащий ряд текстов богословского и церковно–исторического характера. «Ответ» занимает чуть больше 19 листов текста, записанного крупным почерком, по 13 строк на странице[424].
Анастасий начинает с подчеркнуто вежливого пересказа папского послания, призывающего антиохийских христиан к единению с Римским престолом (л. 85 об. — 87 об.). Потом митрополит обращается к анализу конкретных расхождений православной и католической Церквей в догматике и обрядах и жестко критикует латинскую церковную традицию. Он разбирает проблемы григорианского календаря (л. 87 об. — 92 об.),Filioque(л. 93 об. — 96), употребления опресноков на литургии (л. 96–99). Напускная вежливость постепенно исчезает, тон полемики становится все резче. В конце трактата (л. 101 об. — 104 об.) автор гневно клеймит Ферраро–Флорентийский собор и заявляет, что именно православные выступают хранителями истинной христианской традиции: «Всё, что в руках наших, — и обряды наши, и исповедание наше.., и все установления наши… — получили мы от Петра, главы апостолов, а потом от 318 отцов–богословов [Никейского Собора]… И стоим на этом… со времен их до наших дней, и молим Господа укрепить нас в этом до последнего вздоха»[425].
Ответ папе Римскому интересен как манифестация мелькитской идентичности, самоутверждения православных арабов в контексте христианского мира. Этот текст обращен не столько к Риму, сколько к соплеменникам Анастасия, которым митрополит доказывает, что антиохийские христиане — наследники изначальной апостольской традиции, хранители истинного предания. «И сказано ими, — пишет Анастасий о западных теологах, — “Воистину мы приняли это предписание (речь идет об опресноках. —К. Л.)от Петра, главы апостолов, потому что так он учил, когда благовествовал нам во спасение в Риме, и Испании, и других землях франкских”. И сказано вам (то есть римским адресатам послания. —К. Л.):“Воистину Петр, глава непорочных… до того как пойти в Рим… проповедовал в Антиохии, и Дамаске, и округе его около двадцати лет, и не слышали, чтобы в эти годы предлагал он опресноки и ничего, что измыслили они (то есть католики. —К. Л.).И если бы что–то из того, что он делал, было забыто за эти годы в нашей земле, то патриархов — четыре, а папа — один, и каждому понятно, что свидетельство четырех сильнее, чем свидетельство одного»[426].
Анастасий воспринимает свой народ как часть огромной православной ойкумены, включающей множество царств и племен, большую часть которых он, должно быть, увидел лично в ходе своих странствий с патриархом Иоакимом Дау.
Обращает на себя внимание толкование Анастасией самоназвания мелькитской общины: «Мы не называем себя по имени какого–нибудь из тварных людей, нарушивших Закон, и не шли вслед кого–либо из еретиков богохульствующих… подобно прочим общинам. Среди них те, кто названы по имени Ария, а другие — Евтихия, а прочие — Нестория и Иакова Барадея… потому что каждая община называлась по имени главы ереси своей. Что же до нас, то называемся мы “ромеи–мелькиты” («царские». —К. П.),то есть идущие вослед Царя Небесного, который есть Царь царей и Учитель учителей»[427]. Излишне говорить, что это объяснение далеко от общепринятого представления о происхождении термина «мелькиты». Однако в словах полемиста звучат отголоски мироощущения его народа или, скорее, попытка сформулировать такое мироощущение, создать мощную позитивную самоидентификацию.
Обращаясь к проблеме календаря, Анастасий противопоставляет рациональным доводам европейских математиков внушение Святого Духа, авторитет святых апостолов и 318 отцов–богословов Никейского Собора. Причем в их число автор, слабо разбиравшийся в истории, включает великих каппадокийцев и Иоанна Златоуста. Отцы Никейского Собора превращаются в собирательный мифологизированный образ, символ православной традиции. К их авторитету автор обращается при любом затруднении. Возможно, дело тут не в недостатке образования, а в специфике менталитета Анастасия. Его мышление было иррационально, и в этом заключалась его сила.
По словам митрополита, семь Вселенских Соборов завершили оформление христианского вероучения. Святые отцы наложили проклятие на всякого, кто прибавит или убавит что–либо в догматике или созовет новый Собор. В ответ на рассудочные доводы европейских теологов Анастасий апеллировал к авторитету традиции и тому, что деяния Вселенских Соборов направлялись внушением Святого Духа.
Католическая сторона с некоторым запозданием приняла брошенный ей вызов. Лишь в 1630–х гг. Бонавентура де Луде, глава капуцинской миссии в Халебе, составил полемический ответ на «пасквиль» Анастасия ибн Муджаллы[428]. Однако в кругах ближневосточных христиан трактат Триполийского митрополита имел довольно широкое хождение в течение всего XVII столетия (последняя по времени из его известных копий была сделана в 1697 г.). И только XVIII в., время обострения межконфессионального противостояния в Сирии и сложения Мелькитской католической Церкви, вызвал к жизни новую волну арабоязычных антикатолических сочинений, более приспособленных к обстоятельствам своего времени.
Как уже говорилось, бoльшая часть аргументов Анастасия была заимствована из византийской антикатолической литературы, восходящей еще ко временам Константинопольского патриарха Фотия, Великой схизмы и Первого Крестового похода. В то же время имелся один вопрос, на который нельзя было найти ответа у средневековых византийских полемистов. По инициативе папы Григория XIII в 1582 г. в Римско–Католической Церкви был введен новый календарь, который Римский понтифик предложил принять остальному христианскому миру. Вопрос сразу приобрел политическую окраску. В ноябре 1583 г. в Константинополе прошел собор греческого духовенства, который отклонил календарную реформу. Хотя несовершенство старого календаря тоже не вызывало сомнений, при нем мог сохраняться канон Никейского Собора о времени празднования Пасхи. Согласно этому установлению, категорически не допускалось совпадение христианской Пасхи с иудейской, что периодически случалось в григорианском календаре. Для публикации в настоящем сборнике выбран фрагмент из трактата Анастасия, посвященный именно этой злободневной тогда теме. В календарных спорах полнее всего проявилась индивидуальность Анастасия как богослова и полемиста.
