[303г]…После полудня я прибыл в Килис[720], в дом ‘Амиш[721], словно гонец с радостной вестью. Они не могли поверить, увидев меня, и изумлялись с недоверчивостью — ведь всякие известия от нас прекратились, и о нас говорили, что мы были убиты в Валахии во время мятежа Константина[722], о котором мы рассказывали, — тогда погибли все находившиеся в монастыре, в котором мы жили. Они возрадовались нашему приезду. Благодарение Богу и слава Ему за наше благополучное возвращение!

Тотчас же я написал письма в Халеб, Дамаск и другие города, и мы отправили их с гонцом, чтобы сообщить о нашем приближении. Так было суждено, хотя изначально мы предполагали идти из Токата к Кесарии, а оттуда — к Адане, Антиохии–на–Оронте[723]и Дамаску; однако не нашлось попутчиков. Мы вовсе не собирались заезжать в Халеб. Причиной тому было множество злодеяний и пакостей, которые наделал христианам враг Божий — Митрофан, сын священника Бишары, митрополит Алеппский[724], поставление которого на эту епархию было попущением Божиим на ее паству. Воспользовавшись отсутствием нашего владыки патриарха, он прибег к злодеяниям и притеснениям и причинил многие убытки христианам, особенно во времена Абшира–паши[725]. Как нам рассказали, он предъявил иск, что они якобы должны ему шесть или семь тысяч пиастров[726], и вынудил пашу собрать с них эти деньги. Это было сделано при помощи палочных ударов и избиений[727], а митрополичий дом превратился в жилище аг, притон порока и темницу. Он никому не выказывал сострадания и упорно продолжал свои злодеяния и гнусности, пятная всеми этими делами архиерейское достоинство и нанося вред христианам. Абширже, взяв все эти деньги, употребил их на уплату жалованья сарыджа[728]и сейменам[729], не дав митрополиту ровно ничего. Взгляни же на поступки этого нечестивца, отверженного Богом, на его безбожие и лицемерие, в котором он дошел до того, что приписал этот убыток в счет шелка–сырца, собираемого ежегодно с христиан Рождественским постом в пользу бедных! Этот добрый обычай существовал со времен почившего патриарха Евфимия, известного под прозвищем Карма[730], и еще больше распространился при нашем владыке патриархе, когда он был митрополитом. Но при этом нечестивце обычай был упразднен по указанной нами причине, а к христианам стали придираться со словами: «Ты дал в прошлом году шелка–сырца на пять одежд (или меньше), значит, заплатил десятину от того, чем владеешь».

О мерзких делах Алеппского митрополита

Он натворил столько подобных гнусностей, что писать об этом было бы слишком долго. Он открыто безобразничал, пьянствовал, совершал злодеяния и тому подобное, сделав имя православных посмешищем у других общин. При покойном патриархе Карме он единолично заведовал церковными доходами, но когда наш владыка вступил на митрополичью кафедру, ему посоветовали назначить сорок вакилей[731], двое из которых ежегодно должны были, предстоя пред Богом, служить Церкви, от одного дня праздника Сорока мучеников до следующего[732]. Так и устроилось, и дела Церкви были в порядке милостью Божией: подвалы из года в год были наполнены маслом, восковые свечи взвешивались кантарами[733], церковная ризница была полна всем необходимым, пока упомянутый человек не стал митрополитом, что явилось попущением Божьим. Дела изменились таким образом, что вакили стали назначаться по решению суда и указу пашей, путем борьбы и распрей, благодаря кошелькам с деньгами и протекциям, так что Церковь оказалась обремененной долгами в размере тысяч — да не воздаст им Бог добром! Когда нам в Килисе стало известно обо всех этих делах и обстоятельствах, мы страшно разгневались,[303v]в особенности наш владыка патриарх, который не переставал проклинать и анафематствовать митрополита, от всей души призывая на него Божий гнев.

В начале его управления митрополией, когда он только начал проявлять свои пороки и беззакония, наш владыка патриарх прислал распоряжение лишить его священного сана, но он явился к нему в Хаму и прибег за заступничеством ко многим лицам, дав перед Богом обет и поклявшись страшными клятвами, что откажется от вина, водки и других хмельных напитков. После того как мы составили на него узаконенное поручительство с подписями именитых жителей и ученых мужей Хамы, владыка простил его. Однако тот с помощью доносчиков своего сына и родственников подал иск властям на алеппских христиан за то, что они прочли статикон[734]о его отлучении. Возвратившись вместе с нашим владыкой патриархом в Халеб, он снова впал в прежнее состояние и втайне нарушил свои клятвы. Таким образом, он постоянно вел себя противоречиво[735]и вследствие злоупотребления хмельными напитками был поражен болезнями и недугами. Так он и жил, пока Господь вскоре не поразил его дизентерией, как будет рассказано.

Возвращаемся. Между тем я, убогий, пишущий это, послал с гонцом письмо своим домашним, наказав им не распространять известий о нашем прибытии. Однако я захотел увидеть своих сыновей, Ананию и Константина, дабы утолить мою тоску по ним после столь долгого времени, — ведь прошло уже семь лет без трех месяцев. Мы твердо решили не заезжать в Халеб, а направиться из Килиса к Дамаску. Однако едва мой дядя, ходжа[736]Илйас, выехал с моими сыновьями и прибыл к нам, весть эта распространилась по Халебу. Тогда множество друзей — христиане, священники, диаконы, а также из другой общины[737]— поспешили в Килис поприветствовать нас и упрашивали заехать к ним, говоря, что редкость визитов к ним нашего владыки патриарха служит им в укор и что они будут опозорены перед другими городами, если там узнают, что он по прибытии проехал мимо, хотя это его родной город.

Что касается отлученного[738]и отверженного Богом хищного волка, рассеявшего овец Христовых и предавшего их в пасть волкам, то, прослышав о нашем прибытии, он притворился больным дизентерией, как бы полумертвым и прикованным к постели[739], и прислал извинение, что не может явиться по нездоровью.

В Фомино воскресенье мы отслужили в Килисе литургию в радости и ликовании. Мы пробыли там пятнадцать дней. Поскольку прибывшие из Халеба и звавшие нас туда священники и аяны[740]докучали нам, владыка патриарх наконец уступил их желанию, но с условием, что он возьмет с них причитающийся ему сбор и что все его затраты на подношения паше и все подарки будут за их счет, и в этом они поручились друг перед другом. Мы выехали из Килиса с немногими вещами, оставив в нем остальные. Подъезжая к Халебу, мы остановились в деревне Билирмун, чтобы пробыть тут до вечера и войти в город незаметно. Но, прослышав об этом, христиане разных общин вышли все вместе встретить нас и стекались к нам толпами. Если бы мы вошли в Халеб сразу по прибытии, это было бы удобнее и спокойнее, а пока мы имели остановку, наплыв народа увеличился, так что обстоятельства вынудили нас двинуться к городу.

Как мы въехали в Халеб и восславили Бога за благополучное возвращение

Женщины вышли встречать нас до Ханакии[741], а мы не могли пройти через мост Баш–Куббе из–за толп народа и встречавших нас, и если бы не янычары и ясакджи[742], шедшие впереди нас с палками, мы бы не пробились. Приблизившись к христианскому кладбищу, мы увидели издали, что все пространство заполнено народом, и продвигались с большим трудом. Попасть в церковь, согласно обычаю, мы не смогли из–за столпотворения и потому, что уже наступил вечер, хотя священники разных общин были наготове в облачениях, по любви к владыке патриарху — да ущедрит их Господь! Митрополит, о котором мы упоминали, также явился встретить нас, трясясь и дрожа, в жалком, плачевном состоянии. Бог свидетель — мы, вследствие перемены в его наружности, не узнали его. Он передвигался при поддержке четырех человек, падая ниц и прося прощения, и из–за столпотворения едва не был растоптан под ногами народа. Таким образом мы добрались до митрополичьей резиденции,[304г]где отдохнули, выбросив из головы все тяготы путешествия. Хвала Богу за наше благополучное прибытие на родину и за воссоединение с друзьями и дорогими нам людьми! Наш въезд в богохранимый город Халеб состоялся вечером в четверг 21 апреля.

В канун субботы мы вышли процессией со всеми священниками и диаконами во время входа[743], как принято в этих краях, по случаю праздника великомученика Георгия, который приходился на следующий день. В тот вечер нашего владыку патриарха встречали все священники разных общин в облачениях и вводили его в свои церкви со всяческими почестями и уважением. На следующий день мы отслужили литургию с торжественным крестным ходом и раздали людям свечи по их просьбе. Христиане — да дарует им Бог благоденствие и благословит! — всячески чествовали нашего владыку патриарха и угощали обедом и ужином, устроив дело так, чтобы он обедал в одном месте, а ужинал в другом, и так соперничали в этом, что иногда, бывало, двое или трое одновременно готовили трапезу, с обилием яств и сортов рыбы[744]. Они являлись к нему с жалобами на своего митрополита и на то, как он поступал с ними, и владыка патриарх скорбел о них, между тем как тот оставался прикованным к постели.

Гонец, которого мы посылали в Дамаск, вернулся с известием о великой радости тамошних христиан по случаю благополучного прибытия нашего владыки. Также он привез от них письма, в которых они просили его выехать к ним поскорее, чтобы наладить их дела и взять их в свои руки, ибо они стали подобны виноградным лозам после сбора винограда[745]. Еще они жаловались ему на митрополита Эмесского[746]Ибн ‘Амиша — второго Иуду, на гнусности, которые он натворил, и причиненные им убытки. Послав к нему, они пригласили его пребывать у них в качестве вакиля, а он явился и служил литургию на кафедре апостола Петра[747]в саккосе, совершал хиротонии и становился на горнем месте, и все это без дозволения предстоятеля. Он совершал незаконные венчания за деньги и натворил много гнусностей — еще больше, чем его собрат[748], митрополит Алеппский. Услыхав о приезде нашего владыки патриарха, он смутился, ибо все время распространял о нас слухи, что мы убиты и уже никогда не вернемся, говоря народу, что теперь он будет их патриархом — чтоб ему пропасть! Он предал своего владыку, рукоположившего его во священника и во епископа. И как митрополит Алеппский питал страсть к хмельным напиткам, так этот человек был поражен недугом стяжательства, жестокосердием и скупостью, о чем мы подробно расскажем, если будет угодно Господу.

Впоследствии он бежал из Дамаска и отправился в Сайднайский монастырь, где и оставался. Из–за ненависти к нему жителей Дамаска — а он принуждал их платить большие суммы правителям — и зная об их жалобах на него своему владыке патриарху, он посылал из Сайднаи доносы властям, чтобы напакостить им. Мы тотчас послали ему уведомление, чтобы он явился в Халеб. Также сюда прибыли поприветствовать нас кир[749]Мелетий, митрополит Триполи, кир Николай, митрополит ‘Аккара, и кир Неофит, митрополит Латакии.

Между тем из Дамаска через гонцов поступали письма с просьбами, чтобы владыка патриарх собирался и ехал к ним. Наконец решение было принято, и, послав за остальными нашими вещами из Килиса, мы начали готовиться выезжать в Дамаск. Тогда к нам обратились некоторые из алеппских христиан, прося забрать от них их митрополита, чтобы им глотнуть свежего воздуха и передохнуть в его отсутствие какое–то время. Наш владыка патриарх устроил совещание по этому поводу и по делу вакилей; последних он сместил и поставил других. Посчитали долги, остающиеся за алеппской церковной общиной, и оказалось, что их было на семь тысяч пиастров; все церковное имущество, облачения и богослужебные сосуды были отданы в залог заимодавцам. Все эти убытки причинил митрополит, не считая тех сумм, которыми он отягчал свою паству. Что же мог сделать с ним владыка патриарх? Он предал его в руки правосудному правителю, чтобы тот воздал ему должное и наказал его. Тогда тот стал просить владыку позволить ему отправиться с ним в Дамаск, но патриарх отказал, и это было по Промыслу Божьему, как мы расскажем впоследствии. Тот продолжал умолять о помиловании, и мы оставили его[750].

Выезд из Халеба в Дамаск

Мы выступили[304v]из Халеба вместе с паломниками[751]в четверг, 21 июня. По прибытии нашем в Хаму нас ожидали добрые вести.

Дело в том, что в Дамаске было два важных человека из именитых людей города: один по имени ‘Абд ас–Салям, янычарский кяхья[752], другой -‘Абд аль–Баки, янычарский языджи[753]. Они были весьма своевольны и строптивы по отношению к султанскому правительству и поддерживали тайные сношения с мятежным Хасаном–пашой[754]против визиря. Когда упомянутый паша погиб, визирь послал хатт–и–шериф[755]Кадыри–паше, паше дамасскому, о котором мы упоминали ранее как о паше силистрийском, повелевая ему, прибегнув к хитрости, отрубить им головы. Тот пригласил их во дворец и, обезглавив их, послал их головы в Стамбул. Теперь в Хаме мы увидели тех, которые их везли, и обрадовались: то было для нас большим благодеянием, так как об этих людях нам недавно рассказали, что они час за часом поджидали нашего владыку патриарха, а мы были не в силах удовлетворить их алчность. Но Господь положил конец их существованию. Когда погибли те, кто был во главе мятежа, визирь написал упомянутому Кадыри–паше, настоятельно советуя ему отрубить головы всем тем своевольным янычарам, которые были замечены в упорном неповиновении и клевете на султана и визиря. Многие из них были обезглавлены, а остальные бежали и рассеялись по Йемену, Египту и Аравии. Еще раньше визирь послал двух чорбаджи[756]капыкулу[757]с их людьми — один чорбаджи из двадцать шестой оды[758], другой из тридцать второй — с шестьюстами или семьюстами человек и, отстранив дамасских янычар, охранявших крепость, поставил этих вместо них, и они усилились против тех[759]. Гнев Божий поразил их за все жестокости и зверства, которые они совершали над подданными, не имея над собой никакой власти. Таким образом Бог дал визирю привести его желание по отношению к ним в исполнение, и все это случилось к нашему благополучию — хвала и благодарение Господу!

Когда мы прибыли в Хомс, навстречу нам вышел злочестивый митрополит этого города, второй Арий, который явился из Сайднаи, прибегнув к обману и ухищрениям. Но мы его ни в чем не упрекнули, а, посмеиваясь над ним[760], взяли его с собой и успокоили его — с тем чтобы достигнуть своей цели в отношении него и произвести над ним суд в присутствии его противников, созвав против него синод. Когда мы отъехали от Хомса на два дня пути, я, убогий, начал выговаривать ему, напоминая ему о его гнусных делах по порядку, а он забеспокоился и стал отнекиваться.

О нашем прибытии в Дамаск

Наконец мы вступили в богохранимый[761]город Дамаск 1 июля. Христианская община встретила нас со всяческими почестями и уважением, радостью, весельем и ликованием. Прежде всего мы засвидетельствовали свое почтение паше, посетив его, а также всех аянов города с подарками, восковыми свечами, сахаром и тканями. Затем мы занялись уплатой наших долгов. Первым значился долг дому Хаджи Насыр ад–Дина, общая сумма которого, по определению суда, составляла около девяти тысяч пиастров. Мы его уплатили, написав расчет между нами и ими. Другому кредитору мы выплатили около двух тысяч пиастров, третьему — две тысячи пятьсот, четвертому — тысячу, еще одному — пятьсот, таким образом, всего — около 15 тысяч пиастров, как деньгами[762], так и сукном, мускусом, мехом и тому подобным. На пашу и других именитых лиц мы истратили более трех тысяч пиастров.

О постройке патриаршей резиденции и ее зала

Патриарший дом и его зал к тому времени совсем обветшали, так как были построены главным образом из кирпича и старой древесины. Мы снесли их до основания и построили новый дворец, принадлежащий нам, с погребами для кладовой[763], галереями, отхожими местами с проточной водой, жилыми комнатами и мощеными дворами. Зал мы вымостили плитами разных цветов; я заказал из Халеба желтые и серые плиты, и это обошлось нам вместе с водоемом примерно в шестьсот пиастров. Фасад дворца я облицевал от основания до верха черным и белым камнем и устроил при нем фонтан и водомет из разноцветной мозаики и цветного мрамора; вода стекается туда и, вытекая[305г]россыпями, радует сердце и прогоняет тоску с души.

<…> Красота зала с его водоемом и фонтаном была предметом разговоров в Дамаске, и многие знатные люди приходили посмотреть на него. Вся эта постройка обошлась нам примерно в три тысячи пиастров. Ничто бы тебя так не восхитило, брат, как ряды нарциссов и других цветов на ступеньках фонтана, спускающихся сверху донизу, с рассыпающейся посреди них водой; по краям водоема кругом стоят бутылки вина, брызги фонтанов встречаются друг с другом[764], а мы сидим в новом зале напротив и пьем себе на здоровье[765]с кубками в руках. Молю Господа моего, да сподобит Он[305v]всякого читателя и всякого слушателя моего убогого рассказа посетить святой Иерусалим и увидеть это удивительное место! Я уверен[766], что если бы у нас была целая сокровищница денег, они непременно ускользнули бы из наших рук, но это сооружение останется на память будущим поколениям, дабы люди просили воздаяния и награды для нас у Всещедрого Царя. Поскольку деньги, имевшиеся у нас, составились из пожертвований христиан, то надо было употребить их на эти добрые дела, к щедрому воздаянию.

О постройке патриаршего хана[767]

Патриархии принадлежал хан, пожалованный ей в собственность, находившийся напротив дверей портика патриаршего дома; сверху были жилые надстройки для бедных. В последнее время он сделался прибежищем блудниц, и многие безуспешно пытались выгнать их за их лицемерие, беззакония и гнусности, которые они творили. Я их выставил и, сравняв все здание с землей, воздвиг его заново с самого основания и сделал его в два этажа: на нижнем этаже было девять больших, просторных мастерских, а на верхнем — восемь, еще лучше и привлекательнее[768]. Ежегодный доход от аренды хана, прежде равнявшийся 25 пиастрам, теперь составлял более ста двадцати. Однако мне пришлось много потрудиться над его постройкой, вследствие большого количества земли, бывшей внутри него, — да избавит нас Господь от дамасских зданий! Едва сделаешь отверстиевсводе, как вся стена, сверху донизу, обрушивается. Все это стоило нам около двух тысяч пиастров — для одного только пересыпания земли сотни пиастров оказалось недостаточно. В этом здании я сделал небольшую дверь, наподобие двери митрополичьей резиденции в Халебе, и при входе в одну из мастерских написал дату постройки.

В наше отсутствие в старом патриаршем доме поселили агу и сделали здание его жилищем, впустив его через ворота хлебопекарни. Мы выдворили его с большим трудом. Поэтому я заложил обе двери камнем, оставив только одни ворота для входа, а именно внешние. Я сделал их еще более красивыми и глубокими, чем ворота митрополичьей резиденции в Халебе, из больших тяжелых камней, с укрепленным входом; другие подобные им были с внутренней стороны, и вместе они походили на ворота крепости. Теперь — слава Богу! — обитатели уже не боялись, что кто–нибудь будет им досаждать, ибо ничья рука не в силах сокрушить ворота: их выемки столь глубоки, что в них может укрыться человек. Работники и искусные мастера трудились около двух лет, но мы постарались достроить хан до наступления зимы, увеличив число мастеров и рабочих — всего их было человек шестьдесят–семьдесят — так что он был окончен за 80 дней. Этому удивлялись знатные мусульмане: ведь если бы эта работа делалась для них, то ее не завершили бы и за два года, но так как все работники были христиане, то им было совестно перед нами, и они трудились от всей души над этим добрым делом, тем более что я принадлежу к их племени, их Церкви и их патриархии[769].

Еще со времен прежних патриархов существовала традиция доставлять каждую неделю для патриаршего дома две партии вина из Сайднаи. В наше отсутствие она прервалась, но я много трудился и старался, пока не установил ее снова.

По прибытии нашем в Дамаск к нам явились митрополит Сидонский, митрополит Бейрутский, митрополит Баальбекский и митрополит Триполийский, чтобы поприветствовать нашего владыку патриарха, после чего он отправил их собрать ему нурию[770], согласно обычаю.

7168 год от сотворения мира

Сам владыка отправился посетить Сайднаю первого сентября, когда наступил 7168 год от сотворения мира[771]; я же, убогий, остался вместо него в Дамаске. Через шесть дней после праздника Воздвижения Креста к нам прибыл из Халеба гонец с важной радостной вестью и сообщил о смерти митрополита Алеппского 13 сентября, после непродолжительной болезни, извергнувшей полностью его кишки, так что конец его был плачевным[772]. Все радовались его кончине; Господь посетил Свой народ, освободив и избавив его от испытаний. Вестник прибыл к нам после полудня, и я немедленно снарядил конного гонца в Сайднаю доставить радостное известие нашему владыке патриарху. Он получил его после ужина, прежде чем отошел ко сну, и исполнился радости, не злорадствуя смерти митрополита, но радуясь избавлению[306г]алеппинцев от его зла. Тут же он отслужил параклиси[773]Божьей Матери, вознеся Ей благодарение и хвалу, так как это радостное известие застало его в Ее монастыре[774]. Также я послал сообщить эту новость остальным архиереям епархии; все они терпеть его не могли.

Затем нашему владыке патриарху пришла мысль заняться в этом году варением святого мира, так как мира, приготовленного почившим патриархом Иоакимом ибн Зийаде[775], оставалось не более одного сосуда[776]. Тогда мы записали названия снадобий и трав в тетрадь и начали покупать и собирать их, послав в Египет за бальзамным маслом.

В начале Рождественского поста я, убогий, прибыл в Халеб, где оставался до 10 марта. Я начал сооружать также диван–ханэ[777], который был необходим, и два погреба для солений[778]и съестных припасов, по причине ужасов, тревог и грабежей, случившихся в мое отсутствие из–за Ахмада–паши[779], о чем мы уже упоминали, а также из–за недавнего страха перед Хасаном–пашой и Муртезой[780]. К тому же мне удалось достать прекрасную мраморную колонну — настоящее произведение искусства[781]— вместе с тремя арками из пестрого, желтого и черного камня по сходной цене, за тридцать два пиастра. Предприятие удалось, и благословенная постройка была закончена. Это делалось одновременно — в то время как я занимался в Дамаске упомянутым строительством, в Халебе в мое отсутствие возводили эту постройку.

Затем я выехал в Дамаск в обществе иерусалимских паломников, присоединился к моему родителю и, преклонив колена перед его святостью, получил его благословение.

Описание приготовления святого мира

Тогда мы приступили к делу мироварения и, собрав все необходимое к Вербной неделе[782], растолкли все снадобья в ступке, для пяти варок. <…>

В ту ночь было явлено великое и очевидное чудо от икон на вратах алтаря этой церкви, а именно: с наступлением темноты они стали источать миро, которое лилось с них ручьем, чему мы были изумлены. <…>

Как я устроил амвон в дамасском храме

К нынешнему празднику Пасхи я устроил для внутреннего храма аль–Марйамиййа[783]новый амвон с четырьмя прекрасными позолоченными колоннами и сенью, и первое, что я прочел на нем, было Пасхальное Евангелие.

Как я устроил престол с киворием в дамасском храме

Еще раньше я посылал привезти из бейрутской церкви мраморную плиту — очень большой обтесанный камень, и поместил его на престол. Прежний престол был слишком маленьким, и я снял его, а вместо него устроил новый с арками, колоннами и изразцами. В центре я установил подпорку из мрамора, на которой написал дату, а сверх нее мы поместили упомянутую плиту, и получилось необычайно красиво. <…>

О синоде, собравшемся против митрополита Эмесского Ибн ‘Амиша и отлучившем его[784]

Возвращаемся. Что же до случившегося с митрополитом Эмесским, Ибн ‘Амишем, то это нельзя обойти молчанием. Мы созвали против него синод, на котором присутствовали Мелетий, митрополит Триполийский, Филипп, митрополит Бейрутский, Иеремия, митрополит[309г]Сидонский, Николай, митрополит ‘Аккарский, Неофит, митрополит Лаодикийский, Герасим, митрополит Забаданский[785], Григорий, митрополит Хауранский[786], все дамасские священники, духовенство и аяны, в церкви святого Николая. Все судили его и постановили против него, в его присутствии, что он, во–первых, становился на горнее место; во–вторых, что он облачался в притворе при пении «Тон дэспотин»[787]; в–третьих, что он рукополагал священников и диаконов; в–четвертых, что он постриг в монашество одну мирянку с наречением ей имени Симеона и, не найдя для нее восприемницы–монахини, назначил некоего монаха по имени Симеон ее восприемником, и это было сделано после того, как она скончалась и дух ее отошел, ради ее наследства; в–пятых, что он постоянно провозглашал: «Патриарх Макарий уже не вернется, я — ваш патриарх»; и в–шестых, что он венчал незаконные браки в четырех степенях родства, в городе и в области, ради получения денег. Подобных беззаконий и гнусностей приводили против него без числа, так что все единодушно приговорили его к лишению священного сана и отлучению, пока он не покается. Постановление об этом изложили в статиконе, который мы разослали по всей епархии, и все обрадовались этому, ибо этот человек с его языком был для всех бритвой.

Вот его содержание:

«Слава Богу во веки!

Макарий, милостью Всевышнего Бога патриарх Антиохийский и всего Востока.

В воскресенье, 28–го числа благословенного месяца августа 7167 года от сотворения мира, соответствующего середине месяца зу–ль–хиджжа[788]1069 года по хиджре, в городе Дамаске, в церкви святого Николая, собрался священный синод в присутствии нашего смирения, приложившего свою подпись и печать вверху и внизу, и в присутствии архиереев области[789]Антиохийской, подписи и печати которых приложены в конце. Собрание их и иск были против Афанасия, митрополита Эмесского: что он, явившись в Дамаск, всходил на патриаршее место без дозволения патриарха и без их совета и согласия; что он служил в патриаршей церкви, облачившись снаружи в притворе; что он рукополагал священников и диаконов без разрешения предстоятеля; что он становился на горнее место, куда не всходит никто, кроме патриарха; что он дерзал клеветать на своих собратьев–архиереев; что он совершал незаконные венчания в городе и в области и объявлял их законными, получая за это деньги. Все это было доказано при нем по порядку, в собрании упомянутого священного синода, городского духовенства, высшего клира и аянов общины. Далее — что он, удалившись в Сайднайский монастырь, всходил на кафедру и служил литургию без разрешения, уже после того как упомянутые священнослужители, клир и почетные лица общины прислали ему запрет делать это, но он не перестал. Еще до этого были выявлены и занесены в ведомости многие его гнусности, доказанные в его присутствии. Посему наше смирение, Макарий, патриарх Антиохийский, согласно предписаниям христианского закона, повелением Всемилостивого Бога и султана, присуждает этого человека, то есть упомянутого Афанасия, к лишению всех степеней священства, дабы он не имел права служить литургию или иные богослужения и надевать на себя епитрахиль. Если же преступит он наше постановление, то да будет предан анафеме и отлучен от славы Отца, и Сына, и Святого Духа, и от святых Вселенских Соборов, пока не обратится к покаянию и не очистит свою совесть, возвратив украденное им у патриархии, у Церкви из ее имущества, у живых и мертвых». На этом священный синод разошелся с миром.

Возвращаемся. После этого митрополит ночью бежал из Дамаска и удалился в Халеб, где оставался год и два месяца, упорствуя в своем лицемерии, пока Господь не послал ему погибель 11 ноября,[309v]отлученному и лишенному сана. Так что арабские земли лишились двух «светил» — я имею в виду этого человека с его собратом[790], — да воздаст им Создатель по делам их! Известие об этом доставили нам его собственные гонцы.

Возвращаемся. Что касается нашего владыки патриарха, то он пробыл в Дамаске год и четыре дня, а в ночь на 5 июля отправился в Сайднаю, и оттуда — в ар–Рас[791], Бейрут, Триполи и Хаму, проведав всю свою паству. В Халеб он прибыл 7 мая[792], отпраздновав Пасху в Хаме и поставив там митрополитом хури[793]Неофита ас–Сакизи[794], бывшего одним из диаконов патриарха Евфимия и его земляком. Это было в Светлый понедельник, на следующий день после Пасхи 7169 г.[795], в присутствии Антония, митрополита Баальбекского, и Герасима, митрополита Забаданского.

Прибытие патриарха в Халеб стало для тамошних христиан радостным событием, доброй вестью и облегчением, так как там был паша по имени аль–Хасеки, притеснитель и тиран, изощрявшийся в угнетении жителей города. А в этом году случился повсеместно большой неурожай, вплоть до Румелии, Валахии и Молдавии, как нам сообщили, и в особенности в арабских областях, так что цена маккука[796]пшеницы в Халебе доходила до 100 пиастров, и то ее негде было достать, как и другое зерно. То же самое было в Дамаске, но Господь — слава Ему! — помиловал Дамаск в лице его тогдашнего паши, а именно Ахмада–паши, сына визиря Кёпрюлю[797]. Он позаботился, чтобы из Египта доставили большое количество пшеницы, риса и другого зерна, чего раньше никогда не случалось, потому что обычно пшеницу из Египта не вывозят, но ему, как визирю, сыну визиря, выделили. В то время как мешок местной пшеницы продавался за 80 пиастров, он продавал[798]его по 40 пиастров и дешевле, а иначе люди съели бы друг друга. Иногда стоимость ратля[799]хлеба, изготовленного из чего попало — опилок костей, навоза и тому подобного (да избавит нас Господь!) — доходила до трех пиастров и даже до трех с половиной, да и то нельзя было достать его, а пекарни закрывались из–за натиска народа. Вот какое благодеяние совершил паша дамасский, а упомянутый аль–Хасеки делал и продолжал делать совершенно обратное, и наш владыка патриарх, опасаясь его притеснений, терял время в Хаме и ее области. Но когда тот прибыл в Сармин[800], его постигла Божья кара, ибо султан — да поможет ему Господь! — и визирь, узнав о его тирании, разгневались на него, послали схватить его и казнили. Господь послал избавление Халебу и его жителям.

О втором въезде нашего владыки патриарха в Халеб

Тогда наш владыка патриарх вступил в город со спокойным сердцем, и жители возрадовались его прибытию. В тот же вечер повесили человека по имени Абу Йусуф Бави, который служил у того паши аль–Хасеки главным доносчиком[801]. Он погиб вместе с Иудой, и его казнь была радостью для всего населения города.

Что касается меня, убогого, то я оставался вместо моего родителя в Дамаске в качестве его вакиля, по обычаю выказывая любезности сыну визиря и поддерживая связи со всеми его агами и кяхьями. Когда наступило время сбора хараджа[802], евреи пожаловались на пребывавшего в Дамаске дефтердара[803], который собирал харадж на паломников, что он взял с них в прошлом году на тысячу пиастров[804]больше, чем повелел султан. Сын визиря разгневался на него и потребовал у него отчет. Было решено произвести перепись христиан и евреев.

Наш владыка патриарх ранее вычеркнул из списка плательщиков хараджа в Газе 141 имя, во времена Абшира–паши, который очень его любил, — а паша дамасский имеет полномочия списывать харадж и рассматривать обжалования, и его действия имеют силу[805]. Большинство газских христиан уже перешли в ислам, а на оставшихся возлагали харадж за обратившихся в ислам, поэтому христиан осталось совсем мало. Придя, они припали к нашему владыке патриарху, который сжалился над ними и снял с них упомянутый харадж, так что в списке осталось имен сорок, не больше. Но чтобы добиться списания, он истратил около[310г]двух тысяч пиастров. Услышав об этом, дамасские христиане взбудоражились и сказали ему: «Ты освобождаешь от подати людей из другой епархии, а как же мы?» Поэтому он приложил всяческие старания и усилия и вычеркнул из них 120 имен, из жителей Кары[806]— 15 имен, из населения Ма‘арунии[807]— 15 имен; на это потребовалось около четырех–пяти тысяч пиастров. В отсутствие нашего владыки патриарха в течение этих лет не нашлось доброго человека, который бы воспрепятствовал этим нарушениям, и вышеупомянутый дефтердар, прибыв в Дамаск и узнав об этом, находил предлог ежегодно взимать с христиан, после уплаты хараджа, тысячу пиастров и больше, вплоть до настоящего времени.

О переписи, устроенной сыном визиря в Дамаске

Тогда выехал матараджи[808]визирского сына, назначенный производить перепись; при нем был секретарь, наш приятель, которого мы задобрили, так что он писал согласно нашему желанию. То была милость Божья, а иначе, если бы он записывал священников, диаконов, детей и всяких бедолаг[809], как было указано в имевшемся при нем буюрулду[810], то дело было бы плохо. Подушный харадж с дамасских христиан в то время включал 480[811]имен, а харадж с жителей Баальбека — 20, как и с населения Кафр–Бухума[812]. Мне пришлось вместе с несколькими стариками раньше секретаря обойти каждую улицу, дом за домом[813], и предупредить тайком людей, чтобы они удалили с глаз убогих и калек[814]. Ага располагался у входа в квартал и давал строгие указания и предупреждения сборщикам хараджа, известным лицам и почтенным жителям квартала, чтобы они никого не скрывали. Поэтому, кто набрался смелости и с нашего ведома не был занесен в списки, проходил незамеченным, а боязливые попадались. Языджи имел при себе чистую тетрадь, вверху каждой страницы которой были написаны имена различных родов — дамаскинцы отдельно, население области и кочевники отдельно; каждого он записывал под соответствующим заголовком. Если человек был холост[815]и не имел имущества, его пропускали; но отсутствовавших холостяков, имевших собственность, записывали. Таким образом мы, укрепив сердца силою Всевышнего, составили список дамаскинцев не более как в 470 имен, и они избавились от ежегодных вымогательств дефтердара. Жителей Баальбека было много, однако большую часть их мы вычеркнули и с согласия аги записали всего 43 имени, хотя их было больше полутораста; ведь они очень бедны. Жителей Кафр–Бухума было около двухсот в городе и в округе, а мы снизили цифру до 60 — и так же в остальных разделах тетради. Что касается уже возмужавших юношей, то, когда аге попадался кто–то из них, мы ходатайствовали за него и ублажали агу одним пиастром или двумя, причем брали у него бумагу с подписью и печатью, чтобы юношу не притянули вторично. Ведь по окончании переписи ага со своими служителями пускался на розыски и, хватая каждого, кто попадался ему, налагал штраф на его семейство и жителей квартала за то, что его не записали. Мы, в меру своих возможностей, задабривали его до окончания дела и до полного сбора хараджа; однако мне это стоило многих затрат, и все это ради небесной награды и воздаяния. Если бы я не присутствовал по Божьей воле в этом году при этом деле, то поборы сильно увеличились бы; но благодаря тому что ага питал к нам большую симпатию и ему было неловко из–за множества наших подношений, подарков и угощений, он не прислушивался к речам наших врагов и еретиков, клеветавших на нас из зависти.

Таким образом закончилась перепись, и нами остались довольны и дефтердар, и кяхья паши, и все его аги; они ходатайствовали о нас перед матараджи. Но вскоре паша получил новое назначение — его отец прислал за ним, чтобы поставить его визирем вместо себя. Он выехал с гонцами со 150 лошадьми. Он находился в состоянии войны с родами Ма‘ан и Шихаб[816]и поставил условием, что они должны заплатить 500 кошельков[817]его величеству султану для получения прощения. Для принятия этих денег он оставил в Бекаа[818]Каплана–пашу, пашу триполийского, с его собственными войсками и с войсками дамасскими. В два дня он достиг Хамы[310v]и ехал день и ночь, пока не прибыл в Эдирне[819], где увидел своего отца, по смерти которого унаследовал должность визиря.

О моей деятельности в бытность мою вакилем в Дамаске

В то время когда я был патриаршим вакилем в этом году вместе с кир Николаем, митрополитом ‘Аккарским, умерли пятеро из дамасских священников. В начале патриаршества нашего владыки здесь было 30 священников, из которых на сегодня скончались пятнадцать — да упокоит их Господь! На отпевании их и после их погребения я совершал обряды, принятые в этой местности, раздавая присутствующим вино и сухари и наливая им три чаши за упокой души усопших. На могилах священников я положил большой шлифованный камень, на котором написал даты по–гречески, а на могилах монахов поместил большой черный камень, чтобы отметить место.

Я утвердил обычай вести список имен усопших, которых записывали в тетрадь, находящуюся в алтаре, изо дня в день в течение года, чтобы их поминали на каждой литургии. Родные почившего знали, когда будет сороковой день, полгода и годовщина, и могли отслужить по нему панихиду или литургию. По прошествии года его имя вычеркивалось. Это входило в обязанность пономарей.

Священники вторгались в недельное служение друг друга, погребая умерших, совершая крещения и помазывая елеем[820]без разрешения чередного священника недели и патриаршего вакиля. Я запретил им это, предписав, чтобы все вопросы, возникающие в течение недели, решались служащим священником той недели, в согласовании с вакилем. Это привело к всеобщему благу, установлению порядка и прекращению несогласий. Я запретил приезжим священникам справлять требы для жителей города и вторгаться в область городского духовенства, повелев им заниматься делами своих общин в деревнях и квартале аль–Мидан[821].

Я ввел обычай, чтобы архиерей кадил над усопшим вокруг его гроба и затем присутствующим, согласно обычаю этой страны, а после него — священники.

Христиане по праздникам устремлялись к причащению Святых Таин без исповеди, поэтому я послал к нашему владыке патриарху и получил от него статикон, затем обязал духовников изготовить печати с их именами и поставить их на грамотах, которые они должны были выдавать своим ученикам, исповедующимся у них, — и женщинам, и мужчинам; так что священники и диаконы никому не преподавали Святые Тайны без бумаги с печатью, и таким образом установилась дисциплина.

В Дамаске были старые сборщики хараджа, злые нечестивцы, Бога не боявшиеся, которых никто не мог сместить, так как ежегодно они находили способ подкупить хараджжи[822]и оставались на своей должности благодаря его покровительству. Они пользовались своей властью над бедными и несчастными, живя из года в год за счет кошелька христиан. Приложив все усилия, я добился их удаления и назначения вместо них четырех других, почтенного возраста, набожных и богобоязненных, так что благодаря им в этом году настало полное спокойствие и большое благо для бедняков.

Шейхом[823]христианских кварталов обычно был христианин, который назначалсяссогласия патриарха и остальных христиан, но в наше отсутствие над ними был поставлен шейхом один окаянный человек, отверженный Богом, наносивший вред и своими действиями, и языком. Он внес в дела христиан много беспокойства и нарушил порядок в их среде, из–за того что был пристрастен к вину и пропадал в то время, когда его отыскивали; никто не был в силах отстранить его. Однако мы отстранили его, сместив с должности, и я назначил другого человека, который, пока оставался на этом месте, приносил всем покой.

Обыкновенно от христианского квартала требовалось каждый раз, когда являлся паша, обеспечить известное число помещений. В связи с прибытием визирского сына я приложил много стараний и, отдав все свои деньги вместе с тюками тканей, купил несколько домов. Я обустроил их и обставил по образцу лучших жилищ, что доставило прибывшим немалое удовольствие, а христианские дома были избавлены от разорения и вымогательств со стороны субаши[824]и его людей, да и шейха квартала тоже. Я отверз руку щедрости, угощал их яствами и напитками, как подобало патриаршему наместнику и патриаршему дому, так что слово мое имело вес у каждого, и что бы ни сказал диакон, принималось всеми. Все[311г]это было по молитвам моего родителя.

Во время похода сына визиря против родов Шихаб и Ма‘ан все их подданные, будь то христиане, мусульмане или евреи, потерпели много вымогательств и большие убытки; я же, по мере возможности, помогал нашей общине и защищал их.

У христианских женщин существовал отвратительный обычай, который они изобрели в наше отсутствие, а именно: когда кто–то умирал или приходило известие о смерти кого–нибудь, они с наступлением вечера выбегали толпами вместе со своими родственницами[825], при свечах, и обходили с воплями дома своей родни. Тогда я послал и получил от нашего владыки патриарха статикон об отлучении всякого, кто будет делать это; а если кто упорствовал и продолжал, я не давал совершить погребение умершего, пока тело не начинало издавать зловоние и пока они не уплатят за это в пользу Церкви Божией, и наконец полностью искоренил этот дурной обычай.

В этот благословенный год я понес большой убыток и чрезмерные расходы по причине сильного неурожая, вследствие которого бедняки осаждали патриархию — едва уходили одни, являлись другие, а я был не в силах заградиться и не пустить их; с хараджем было то же самое, как мы уже упомянули. Поэтому еще до окончания года я, выбившись из сил, крайне подавленный и расстроенный, попытался выбраться из этого положения. Я выехал из Дамаска в четверг вечером, 4 июля, через четыре дня после сына визиря, в обществе его кяхьи Салиха–аги, который следовал за ним с его тяжелой кладью, имуществом и казной. Я раньше виделся с ним и усиленно ходатайствовал перед ним за христианскую общину, в том числе за священника и еще десятерых человек из Маалюли[826], где был убит один из дулатов[827]сына визиря. Этих бедолаг привезли и заключили в темницу крепости, где они оставались целый год, не брея головы, в величайшей нужде, и двое из них умерли, так как на них был наложен штраф, часть которого они выплатили, но оплатить полностью не смогли. У паши в темнице также было много людей из области друзов и множество других обвиняемых, почти целый год вместе томившихся в заключении. Я продолжал ходатайствовать за них, пока он не простил их, сжалившись как над мусульманами, так и над христианами. Он представил их список сыну визиря, и тот помиловал их; по внушению Создателя всех выпустили.

Итак, я выехал с ним из Дамаска в обществе наших друзей. Мы вступили вслед за ним в Халеб в понедельник 15 июля, присоединились к нашему владыке патриарху и получили благословение его святости.

Молим Всеславного и Всевышнего Господа, да сохранит Он его и продлит его жизнь до преклонных лет в изобилии всяческих благ, исполненной душевного спокойствия после уплаты долгов, в совершенном покое ума и сердца! Да споспешествует Он нам благословением его святых молитв и искренних молений о нас и о всей его христианской пастве, да сохранит и его, и нас от всякого зла[828], предстательством Владычицы нашей, Непорочной Девы и Матери Божией, святого Петра, первоверховного апостола, и всех святых! Аминь.

Хвала Богу вовеки![829]

Конец[830].