8. Аделар Батский и шартрская школа.Из предшественников Фомы в XII в. я бы указал, может быть, наШартрскуюшколу и родственного ейАделараБатского. Шартр, хотя и явился главным рассадником полного Аристотеля, все же в основном, несомненно, выдвигал платоническую тенденцию. Однако, уже из учебников известно, что это был, главным образом, физический и натур-философский платонизм, основанный на превознесении «Тимея». Просматривая эти материалы, я нашел по вопросу об единстве кое-что уБернарда СильвестраиТьерриШартрского[[295]]. ИменноОреов своем известном труде[[296]] издал фрагмент комментария Тьерри на книгу Бытия, где говорится о примате единства, что «единство есть сама божественность»[[297]] и что «творение чисел есть творение вещей»[[298]]. Однако, тут же утверждается*[[299]]* о порождении единством равенства и что это равенство есть божественный ум<>[[300]]. Чистого апофатизма, таким образом, нет и здесь. Что же касаетсяАделараБатского, то уже одно заглавие главного его сочинения «<De eodem et diverso>» *[О. Б.] способно взволновать историка философии, любящего исследовать и находить диалектические конструкции. Ближайшее ознакомление, однако, с этим трактатом Аделара приводит к полному разочарованию. Хотя, судя по симпатиям Аделара к Платону*[[301]]*, и можно <возводить> употребленные в заглавии термины к знаменитому месту Платоновского «Тимея» (35а) с его <ταύτον και το ετερον>* [О. Б.], однако, все это есть не что иное, как более или менее фигуральное название двух сфер, добродетели и ума, с одной стороны, и чувственности, с другой, причем трактат представляет собою спор между Филокосмией и Философией и победу второй над первой. Тут нет и помину о чем-нибудь хотя бы отдаленно напоминающем схемы и категории Платоновского «Парменида»[[302]]. И Вилльнер*[[303]]* прав, что это учение о числе у Аделара восходит к Аристотелю, с тою неопифагорейской и неоплатоновской обработкой, которую оно получило у Августина и Боэция***[[304]]. По интересующему нас вопросу я приведу (в своем переводе) только одно (и, кажется, единственное) место, трактующее не столько об единстве, сколько о числе вообще.

b) Говоря о <arithmetica> *[О. Б.], Аделар пишет: «Отсюда получается, что всяческое <(universa)> *[О. Б.] видимое подвержено числу, и даже необходимо, чтобы оно ему было подвергнуто. Ибо то, что есть, или едино или множественно. Оно определяет достоверным образом также саму неизмеримую универсальность границей предела как для себя, так и для природы. Если это упустить, то множество отдельных вещей станет недостоверным и смутным. Это вполне можно понять, когда кто-нибудь оказывается способным совершенно забыть число относящихся к нему вещей и воспринимает их спутанно и вне различия. Отсюда происходит, что я признаю его необходимым не только для того, что ты находишь неустойчивым, но также не уклонюсь от предпочтения его и для всех сущностей, ибо оно уничтожает их смешение и доставляет раздельность. Без сомнения, число, сама природа которого и познает и выражает, до того прилежит самим вещам, что всякие вещи, приведенные от какого-нибудь прежнего смешения в порядок, оказывается, принимают порядок по его подобию и примеру. Понимая это, и Ксенократ определил душу как число, говоря: “Душа есть движущее себя число” То, что такой философ понял в условиях такой краткости*[[305]]*, покажется тебе<...> может быть, сомнительным. Неужели же он представлял так, что число не отличается от души? Неужели же он рассуждал так, что акциденция в сущностном смысле <(essentialiter)>* [О. Б.] есть одно и то же с своим носителем <(subiectum)>* [О. Б.]? Неужели, при сложности числа, он заблуждался, что также сама душа сложна? Да не будет! Однако, ничего не найдя в вещах столь же достойного сущности, как число, он, ища для души сравнения, приспособил себе число, и, именно налагая*[[306]]* на сравнение, он назвал ее числом. Но, чтобы какой-нибудь охотник до слов не понял, что онав существенном смыслеесть то самое, что он сказал, то далее прибавил “движущее себя”, чтобы мы, в то время как никакое число не двигает себя, душа же себя саму двигает, не представляя себе, что она число, но то что она обладает таким достоинством по сравнению с прочим, какое высказывается по сравнению с нею о бытии числа. Но вернемся к нашим целям. Я утверждаю, что этого самого числа такова учительница и выразительница, как я ее изображаю. Но чтобы ближе* [более интимно (familiarius). —О. Б.] о ней сказать, она — та самая, которую греки, последователи всех искусств, назвали арифметикой, как бы силой <(virtus)> *[О. Б.] числа, понимая, что и сила вещей преимущественно содержится в числах и что она, как госпожа, стоит впереди в таком достоинстве. Ибо, во-первых, она определяет число и утверждает, что оно есть собрание единств или множество количества, вытекающее из единств. После же определения, долженствующего предшествовать, в качестве первого, всякому рассуждению, она присоединяет разделение<...> производя деление на четное и нечетное»***[[307]]. и т. д.

Этот отрывок платоничен и даже пифагоричен в том смысле, что понимает число в глубине вещей как их основу. Допустим, что из этого надо сделать вывод и об единице, или единстве, т. е. допустим, что единица есть также нечто идеальное. Как только мы сделаем этот вывод, — это и будет значить, что Аделар именно не есть неоплатоник. Неоплатонизм учит о единстве так, что единству как идеальному количеству (в смысле объединения множественности)предшествуеттакже единство, которое уже ни в каком смысле не есть объединенность и не есть что-нибудь идеальное. Перво-единое диалектическивышеединства и единицы. Это есть сила, двигающая всей системой категорий и каждой категорией в отдельности. Оно есть настолько всё, взятое вместе и целиком, чтоуже ни от чего не отличается, откуда и вытекает его абсолютная непознаваемость. Как видим, все это совершенно отсутствует у Аделара.