I. Вступление. Определение есть определение себя самого или определенного. Неиное не определяется иным, но определяет себя и все иное.

Аббат. Ты знаешь, что мы втроем, допускаемые к беседе с тобою, отдаваясь науке, занимаемся изучением высоких предметов: я — «Парменидом» и комментарием Прокла, Петр — «Богословием Платона» того же Прокла, которое он перевел с греческого на латинский, а Фердинанд тщательно продумывает гениальное учение Аристотеля. Ты же в свободное время погружаешься в изучение богословия Дионисия Ареопагита. Мы были бы рады услышать, не представился ли тебе более сжатый и ясный{878}способ понимания того, что уже трактовалось выше упомянутыми [философами].

Николай. Со всех сторон мы окружены глубокими тайнами, и никто, думаю, не сказал бы о них короче и доступнее тех, кого мы часто читаем, хотя и кажется мне иной раз, что нами часто упускается то, что ближе всего вело бы нас к искомому.

Петр.Мы очень просим открыть нам это.

Фердинанд.Да, мы все подвергаемся действию истины, потому что, зная, что ее можно найти повсюду, мы и хотим иметь того учителя, который поставил бы ее пред очами нашего ума. Ты же проявляешь себя неутомимым в этом даже и на склоне дней твоих и, когда ты, в возбуждении, начинаешь о ней говорить, — ты кажешься помолодевшим. Поэтому выскажи то, о чем ты сам размышлял прежде нас.

Николай.Я буду говорить, и с тобою, Фердинанд, у меня будет беседа при том условии, чтобы ты отбросил, как легкомысленное<,> все, что от меня услышишь, если не будешь принужден [к этому] рассудком.

Фердинанд. Так учили поступать философы, мои наставники.

Николай. Итак, прежде всего, я спрашиваю тебя:что есть то, что прежде всего делает нас знающими?

Фердинанд. Определение (definitio).

Николай. Правильно отвечаешь. Ведь речь или рассуждение (ratio) есть определение. Но откуда определение носит такое название?

Фердинанд. На основании определяющего действия, потому что оно определяет все.

Николай.Совершенно правильно. Значит, если определение определяет все, то, следовательно, оно определяет исамого себя.

Фердинанд.Непременно, раз оно не исключает ничего.

Николай.Ты видишь, следовательно, чтоопределение, которое *определяет все, есть не что иное, как определенное*[[879]]* (definitum).

Фердинанд.Вижу, раз определение относится к самому себе. Но я не вижу,каковооно.

Николай.Я его показал тебе самым ясным образом. Это и есть то, что мы, сказал я, пренебрегаем, в пылу исканий не радея об искомом.

Фердинанд.Когда показал?

Николай.Я показал уже в тот миг, когда сказал, что определение, которое все определяет, естьне иноечто, как определенное.

Фердинанд.Я тебя еще не понимаю.

Николай.То немногое, сказанное мною, где ты находишь «Неиное», разъясняется легко. А именно, если ты со всем тщанием обратишь острие ума на Неиное, ты вместе со мною увидишьсамое определение, которое определяет себя и все.

Фердинанд.Научи нас, как это происходит, ибо велико то, что ты утверждаешь, и еще неубедительно.

Николай.Тогда отвечай мне:что такое Неиное? Есть ли оно иное, чем Неиное?

Фердинанд.Никоим образом не есть иное.

Николай.Следовательно, оно есть Неиное?

Фердинанд.Да, это так.

Николай.Определи жеНеиное.

Фердинанд.Я вполне хорошо вижу, каким образом Неиное не есть иное, чем Неиное. И этого никто не станет отрицать.

Николай.Правильно говоришь. Но неужели ты и теперь не видишь с совершенной достоверностью, чтоНеиное определяет себя самого, раз оно не может быть определено через иное?

Фердинанд.Конечно, я вижу это. Но не известно еще, что оно определяетвсе.

Николай.Нет ничего легче узнать это. Действительно, что бы ты ответил, если бы кто-нибудь спросил тебя: что такое иное? Не скажешь ли ты, что ононе что иное<,> как [именно] иное? Например, если вопрос о небе, то не ответишь ли, что оно есть не что иное, как небо?

Фердинанд.Конечно, я мог бы ответить так на все, о чем потребуется от меня определение.

Николай.Тогда, раз не остается никакого сомнения в том, что этот способ определения, которым Неиное определяет себя и все, является самым точным и самым истинным, то следует только внимательно остановиться на нем и найти то, чтотут может познать человек.

Фердинанд.Ты говоришь и обещаешь удивительное. Однако я желал бы, прежде всего, услышать, не выразил ли этого явно кто-нибудь из созерцателей [философов]?

Николай.Хотя я никого не читал, но, по-видимому, раньше других подошел к этому ближе Дионисий. Именно, во всем, что он столь разнообразно выражает, он освещает [именно] Неиное. Когда же он подходит к концу «Таинственного Богословия», он утверждает, что Творец не есть ни что-либо именуемое, ни что-либоиное. Он, однако, говорит это так, что не кажется, будто он провозглашает в этом случае нечто великое, хотя для внимательного [читателя] он и выразил [здесь] скрытое Неиное всесторонне разъясненное им самим при помощи других приемов{880}.

II. «Неиное» наилучше выражает всякие вещи, прежде всего, оно — наилучшее выражение невыразимого имени Божия.

Фердинанд.Так как все называютпервое начало(primum principium) Богом, то ты, по-видимому, хочешь обозначить его через Неиное. В самом деле, надлежит показать это Первое, которое определяет и себя самого, и всё. Ибо, поскольку ничего не существует раньше Первого и оно отрешено от всего последующего, постольку само оно определяется во всяком случаетолько через самого себя. А так как то, что определено началом (principatum), ничего не имеет от себя, но всё, что есть, имеет от начала, то, конечно, начало есть смысл (ratio) или определение его бытия.

Николай.Хорошо понимаешь меня, Фердинанд. Действительно, хотя первому началу и приписываются многие имена, из которых ни одно не может быть приравнено к нему, — поскольку оно есть начало всех имен (как и вещей), и ничто из определенного началом не предшествует всему, — однако, при остроте ума оно усматривается путем одного способа обозначения точнее, чем посредством другого. До сих пор я, по крайней мере, не узнал никакого такого обозначения, которое бы лучше [чем указанное обозначение Первого] направляло человеческое видение на Первое. В самом деле, все обозначенное либо определяется в отношениичего-либоиного, либо в отношениисамогоиного. Поэтомувсеиное, существующее относительно Неиного, во всяком случае не направляет к началу.

Фердинанд.Я вижу, что то, о чем ты говоришь, обстоит действительно так, потому что иное не может быть границей видения и принципом для видящего. Ведьиное, поскольку оно естьнечто иное, какиное, во всяком случаепредполагает Неиное, без которого оно не было бы иным. Поэтому, всякое иное, если оно обозначено, получает границу через обозначение самого Неиного, [при этом] в иной области в сравнении с [самим] принципом. Это я усматриваю с полною достоверностью.

Николай.Прекрасно, поскольку, однако, свое видение мы не можем показать друг другу иначе как только путем словесного обозначения, постольку, во всяком случае, не представляется более точного обозначения, чем «Неиное», хотя оно и не есть Имя Божие, которое именуемо прежде всякого имени на небесах или на земле, подобно тому, как дорога, указывающая путнику направление в страну, не есть название самой страны.

Фердинанд.Это так, как ты утверждаешь, и я это ясно усматриваю, когда вижу, что Бог естьне иноечто, как Бог, и нечтоне иноечто, как нечто; и ничто —не иноечто, как ничто; и не-сущее —не иноечто, как не-сущее. И это относится ко всему, что может быть каким-либо образом высказано. Я вижу поэтому, что Неиное предшествует всему такому, так как [именно] оно его определяет, а само иное существует потому, что ему предшествует Неиное.

Николай.Нравится мне быстрота и живость твоего ума, ибо хорошо и быстро схватываешь ты то, что мне хочется. Итак, ты ясно видишь отсюда, что знак Неиного существует не для того только, чтобы служить нам путем к Началу, но что оноближе изображаетневыразимое Имя Божие, чтобы в нем, как бы в более драгоценном и таинственном образе (aenigmate), оно [Имя Божие] сияло для тех<,> кто его ищет.

III. Свет Неиного постижим только на ином.

Фердинанд.Хотя и ясно, что посредством «неиного» ты усматриваешь принцип бытия и знания, — однако, если ты не покажешь мнеего самогояснее, я этого не уразумею.

Николай.Богословы говорят, что Бог более ясно является нам в образе (aenigmate)света, потому что к умопостигаемому мы восходим через чувственное. Конечно, тот самый свет, который есть Бог, существует до всякого другого света, именуемого тем или другим образом и доиногопросто. А то, что усматривается до иного, не есть иное. Следовательно, этот свет, поскольку он есть само Неиное и не есть свет именуемый, светит в чувственном свете. Но чувственный свет некоторым образом воспринимается в таком виде в сравнении с чувственным образом так, как свет, который есть Неиное, — в сравнении со всем тем, что видится умом. Мы же по опыту знаем, что чувственное зрение ничего не видит без чувственного света, и чувственный цвет, как показывает радуга, есть только ограничение или определение чувственного света. И, таким образом,чувственный свет есть принцип бытия и познания чувственно-видимого.Так же заключаем мы и о существованиипринципа бытия и принципа познания[вообще] (principium essendi... et principium cognoscendi).

Фердинанд.Ясное доказательство и удобное. Ибо так же точно обстоит дело и с чувственным слышанием. В самом деле, звук есть принцип бытия слышимого и его познания. Следовательно, Бог, если Его обозначить через Неиное, есть для всего принцип бытия и познания. Если кто-либо устраняет его, ничего не остается ни в вещи, ни в познании. Как с устранением света радуга или [вообще] видимое перестает и существовать, и видеться и с удалением звука не существует ни слышимого, ни слышания, — точно так и с удалением Неиного ничто не существует, ни познается. Что это для меня так обстоит, я утверждаю с полнейшей достоверностью.

Николай.Несомненно, хорошо утверждаешь. Прошу тебя, однако, обратить внимание на следующее. Ты видишь нечто, — пусть это будет какой-нибудь камень, — только посредством света, хотя ты и не отдаешь себе в этом отчета; и также, когда ты что-нибудь слышишь, ты слышишь его только посредством звука, хотя бы ты и не замечал [этого]. Итак, прежде всего (prioriter){881}предстает пред тобой принцип бытия и познания, так что без него тщетно стремился бы ты к видению и к слышанию. Впрочем, стремясь к иному, что ты хочешь увидеть или услышать, ты не устремляешься мыслью [только] на самый принцип, хотя он-то и есть начало, середина и конец искомого. Таким же точно образом посмотри и на Неиное. В самом деле, поскольку все существующее есть не что иное, как оно само, постольку оно во всяком случае не получает этого со стороны. Оно получает, следовательно, от того, что не есть иное. Итак, то, что существует, не существует и не познается в своем существовании иначе, как при помощи Неиного, которое, разумеется, есть его причина, то есть адекватнейшее основание или определение. Оно предстает прежде всего (prioriter), так как оно есть начало, середина и конец искомого умом, но оно совершенно не рассматривается одинаковым образом, поскольку все, что ищется, ищется в качествеиного. Ведь<,> собственно, [тут] не ищется принцип, который всегдапредшествуетискомому и без которого искомое меньше всего может искаться. Всякий же ищущий старается прикоснуться к принципу, *если бы это, как говорит Павел, было возможно*[[882]]*. А так как этого не может произойти (подобно тому, как и ищущий его пребывает в себе, раньше иного, сам будучи иным), то, без сомнения, он ищет его вином, как невидимый в себе свет, для человеческого взора (поскольку выражается он [только] в чистоте солнечного света) — он стремится увидеть в видимом. Не надо, на самом деле, домогаться света, который постигает самого себя и непостижим другой стороной. Но надлежало бы света искать светом. Следовательно, свет улавливается в видимом, где он и постигается, чтобы только таким образом являться [вообще] ощутительно{883}.

IV. Неиное предшествует единому, сущему и благому и даже всякому утверждению и отрицанию.

Фердинанд.Ты убедил остановиться на Неином надолго. Поэтому я совсем не буду спешить уходить от твоих больших обещаний. Скажи же:ЧТО ТЫ ПОНИМАЕШЬ ПОД НЕИНЫМ ?

Николай.То, что я разумею о нем, не может быть выражено при помощи иного, [т. е.] иными словами, потому что всякое иное изложение было бы после него и, конечно, меньше его. Каким образом, в самом деле, может быть иначе выражено то, что ум пытается увидеть посредством него, раз оно предшествует всему, что может быть высказано или помыслено? Все богословы видели, что Бог превыше всего, что может быть постигнуто; и поэтому они утверждали о Нем, что Он сверхсубстанциален, выше всякого имени и прочее. И они не выражали нам в Боге одно через «сверх», другое через «без», и третье через «внутри», или через «нет» и через «прежде». Ибо одно и то же: Он субстанция сверх-субстанциальная, субстанция без субстанции, субстанция внутри-субстанциальная, субстанция несубстанциальная, и субстанция до субстанции. Но как бы ты ни называл, раз то самое, что ты называешь, есть не что иное, как оно же самое, то, следовательно,Неиное есть бытие более простое и более первое и средствами иного несказуемое и невыразимое.

Фердинанд.Не хочешь ли ты сказать, что Неиное есть утверждение или отрицание или что-нибудь в этом роде?

Николай.Совсем нет, но оно прежде всего такого, и это его я нашел после многих лет при помощи совпадения противоположностей, как показывают это многие книги, написанные мною об этом созерцании{884}.

Фердинанд.Но полагает ли Неиное [вообще] что-нибудь или оно отрицает что-нибудь?

Николай. Оно усматривает*[[885]]*прежде всякого положения и отрицания.

Фердинанд.Оно, следовательно, не есть ни субстанция, ни сущее, ни единое, ни что-либо другое.

Николай.Я, по крайней мере, усматриваю так.

Фердинанд.Следовательно, ни не-сущее, ни ничто.

Николай.Во всяком случае, и это так мне представляется.

Фердинанд.Я следую за тобой, Отец, насколько могу. И наиболее достоверным кажется мне, что Неиное не постигается ни утверждением, ни отрицанием, ни другим каким-либо образом; но, кажется, оно необыкновенным образом приближается к самомувечному.

Николай.Устойчивое, прочное, вечное кажутся весьма причастными Неиному, тогда как инаковость (alteritas) или изменение совершенно не могли бы быть восприняты им. Однако, поскольку вечное естьнечтоиное,каквечное, то оно, конечно, будет иным в отношении к Неиному. И поэтому я усматриваю, что оно прежде вечного и прежде веков существует превыше всякого постижения.

Фердинанд.Так необходимо, без сомнения, говорить всякому, усматривающему это с тобою, раз оно, предшествуя [всему], простирается на все, что может быть высказано. С своей стороны, я поистине удивляюсь, каким образом единое, и сущее, и истинное, и благое существуютпосленего.

Николай.[А таким образом, что] хотяединоеи кажется весьма близким к Неиному (так как все высказывается либо как единое, либо как иное, так что единое является как бы не-иным), тем не менее, однако, единое, поскольку оно есть не что иное, как единое, есть иное в отношении к самому Неиному. Следовательно,

Неиное проще единого, потому что оно от Неиного имеет то, что оно единое, а не наоборот. В самом деле, и те из богословов, которые принимали вместо Неиного единое, рассматривали само единоепрежде противоположения, как это читается в «Пармениде» Платона и у Дионисия Ареопагита{886}. Однако, поскольку единое отлично от не-единого, оно совершенно не приводит к первому началу всего, которое не может быть иным ни по отношению к другому, ни по отношению к ничто. Оно, равным образом, ничему не противоположно, как ты увидишь ниже. Точно так же рассуждай и осущем. Ведь, хотя и кажется ясным, что в нем просвечивает Неиное (так как оно меньше всего усматривается как отличное от чего-нибудь существующего), однако Неиное предшествует ему. Также [нужно сказать] и обистинном, которое, конечно, подобным же образом не отрицается ни о каком сущем, и облагом, хотя нет ничего, что не было бы причастно благому. Ввиду этого, все это берется как откровенные Имена Божии, хотя они и не достигают точности. Однако, собственно, не утверждается, что они существуютпослеНеиного, — потому что, если бы они былипослеНеиного, каким образом что-нибудь из этого было бы не чем иным, как [именно] тем, что оно есть? Таким образом, Неиное оказывается прежде этого и другого, что существует непосленего, ночерезнего. Следовательно, ты правильно удивился тому, чему предшествует Неиное, если оно существует после него, и тому также, каким образом это [вообще] возможно.

Фердинанд.Если я тебя правильно понимаю, то Неиное усматривается, таким образом, раньше всего, потому что оно не может не присутствовать во всем том, что оказывается после него, хотя бы это последнее было даже противоречиво.

Николай.Во всяком случае, поистине, я понимаю таким образом{887}.

V. Неиное, определяя все, дает ему бытие, а определяя себя, дает триединство.

Фердинанд.Прошу тебя, Отец, позволь мне говорить о том, что я, действительно, усматриваю, будучи приведен таким образом к Неиному, чтобы ты, если почувствуешь, что я заблуждаюсь, исправил меня в твоем духе.

Николай.Говори, Фердинанд.

Фердинанд.Усматривая Неиное отдельно до всякого иного, я вижу его так, что вместе с тем усматриваювозможность видения в нем любого, потому что вне его ничто не может ни быть, ни познаваться, и самое иное не может избежать его ни в бытии, ни в познании. Ведь я не могу даже представить себе, что вне Неиного та или иная вещь могла быть или пониматься. И это — до того так, что если бы даже самое ничто и свое незнание я попытался увидеть без Неиного, я тщетно и бесполезно пытался бы это увидеть. В самом деле каким образом ничто усматривается как ничто, если не через Неиное, раз ничто есть [опять-таки]не что иное, как ничто? Равным образом — о незнании и обо всем прочем: все, что есть, постольку есть, поскольку есть Неиное; и все, что мыслится, мыслится постольку, поскольку оно мыслится как Неиное; и все, что видится как истинное, до тех пор видится как истинное, пока познается Неиное. И вообще все, что видится как иное, видится постольку как иное, поскольку видится Неиное. Как ничто не пребывает и ничто не познается, если будет отброшено Неиное, так в нем все и существует, и познается, и созерцается. Действительно, само Неиное есть адекватнейшее основание, различение и мера всего, что существует, как оно существует, и всего, что не существует, как оно не существует, и всего возможного как возможного; и всего так-то существующего, как так-то существующего, и всего движущегося — как оно движется, и всего покоющегося — как покоющегося, и всего живущего — как живущего; и всего мыслящего — как мыслящего; и т. д. В нем усматриваю я необходимость бытия, потому что я вижу, что Неиное определяет самого себя и по той же причине [определяет] все, что может быть наименовано.

Николай.Ты по истинному пути направил свое рассуждение о Боге, наименовании Его через Неиное, чтобы в Нем как в принципе, причине или основании, которое не есть ни иное, ни различное, рассмотреть человечески все видимое, насколько, конечно, это теперь тебе доступно. Доступно же оно постольку, поскольку само Неиное, то есть смысл (ratio) вещей, открывает себя твоему смыслу или уму, или является видимым. Но теперь этим самым при помощи Неиного, поскольку последнее себя определяет<,> оно раскрывает [себя] яснее, чем прежде. При каких условиях оно пребыло бы для меня видимым, ты смог прочитать во многих книгах. Теперь же [оно явилось] в этом загадочном наименовании Неиного, преимущественно в том смысле, что оно определяет себя самого [и явилось] гораздо плодотворнее и яснее, так что могу надеяться, что Бог некогда откроет нам Самого Себя вне [всяких] загадок.

Фердинанд.Пусть все, что мы можем увидеть, заключается в допущенных тобою предположениях. Однако, для того чтобы побудить себя к более четкому рассуждению, коснемся некоторых сомнительных вопросов, чтобы путем их исключения искусство видения сделалось более успешным.

Николай.Хорошо, пусть будет так.

Фердинанд. Во-первых, жаждущий знания спрашивает, откуда следует брать основание для того, чтоБог, выраженный при помощи Неиного, троичен и един, тогда как Неиное предшествует всякому числу.

Николай.Из сказанного ясно, что все, оказывается, существует на одном основании, бытие чего ты усмотрел, так как принцип, обозначенный через Неиное, определяет самого себя. Следовательно, будем всматриваться в его развернутое определение, т. е. что Неиное есть не что иное, как Неиное. Если определение первого есть, как видишь, трижды повторенное, то же самое, то оно действительно триедино и на не ином основании, как [только] на том, что оно определяет себя самого. В самом деле, если бы оно меньше всего определяло самого себя, оно не было бы и первым. Если же оно определяет себя самого, оно являет себя троичным. Итак, ты видишь, что троичность проявляется из совершенства; однако, поскольку ты видишь ее прежде иного, ты не можешь ни исчислить [ее], ни утверждать, что она есть число. Это — потому, что эта троичность не есть иное [что], чем единство; и единство не есть иное, чем троичность, потому что как единство, так и троичность суть не что иное, как простой принцип, выраженный при помощи Неиного.

Фердинанд.Я прекрасно вижу, что необходимость совершенства первого требует, — поскольку последнее определяет самого себя, — чтобы оно было триедино, — однако, прежде иного и числа, — потому что то, что предполагает его как первое, ничего не прибавляет к его совершенству. Но так как ты был склонен в другое время и часто выражать при помощи других терминов эту божественную полноту, тем или иным способом, в особенности, конечно, в «Ученом неведении», то сейчас будет достаточно, если ты прибавишь к этому [только] немногое.

Николай.Тайна Божественной троичности, воспринятая несомненно, лишь даром веры, — хотя она и далеко превосходит и опережает всякое чувство, при том посредстве, чрез которое мы в настоящее время стремимся постичь Бога, — не может быть объяснена ни иначе, ни более точным образом, чем то, что ты слышал только что. Но те, кто именует Троицу Отцом, Сыном и Св. Духом, приближаются [к ней]менее точно. Они, однако, надлежащим образом пользуются этими именами ради согласованности с Писанием. Те же, кто провозглашает Троицу единством, равенством и связью*[[888]]*, подошли бы ближе [к истине], если бы эти термины оказались включенными в священные книги. Ибо это — те [термины], в которых ясно просвечивает Неиное, потому что в единстве, которое утверждает неотличение от самого себя и отличение от иного, конечно, узнается Неиное. Оно обнаруживает себя также [всякому] размышляющему и в «равенстве», и в «связи». Еще проще термины: «это», «то» и «то же самое», и они более ясным и точным образом выражают Неиное, но они менее употребительны. Поэтому яснее всего триединый принцип раскрывается в [словах] Неиное, Неиное и Неиное, хотя это и менее всего употребительно, однако выше всякого нашего постижения и способности вмещать. В самом деле, поскольку первый принцип, знаком которого является Неиное, определяет самого себя, постольку в этом определяющем движении из Неиного рождается Неиное, а из Неиного и рожденного Неиного в [новом] Неином заканчивается [полное] определение, — в созерцании это можно увидеть яснее, чем на словах.

VI. Неиное определяет все иное в силу того, что последнее содержится в нем (как в Неином) и есть оно само.

Фердинанд.Об этом достаточно сказанного. Теперь продолжай дальше, чтобы показатьНеиное в ином.

Николай.Неиное не есть ни иное [вообще], ни иное в отношении иного, ни иное в ином в каком-либо другом смысле, чем в том, что Неиное никак не может быть иным (как если бы ему не хватало чего-нибудь, как у иного [в подлинном смысле]). В самом деле иное, поскольку оно есть иное по отношению к чему-нибудь, лишено того, в отношении чего оно — иное. Неиное же, так как оно не есть иное в отношении чего-нибудь, ничего не лишено, и вне его не может быть чего-нибудь. Отсюда, раз ничто не может быть без него ни высказано, ни помыслено, потому что ничто не высказывалось бы и не мыслилось бы посредством того, без чего не возможно ни бытие, ни различение чего-либо, поскольку оно предшествует всему подобному, то при этих условиях оно усматривается в себе прежде (antecedenter) и абсолютно (absolute) не иным, как им же самим и в ином видится не иным, как самим же иным{889}. Это все равно, как если бы я сказал, что Бог не есть что-либо из видимого, на том основании, что Он есть его причина и творец, и сказал бы [далее], что в небе Он есть не что иное, как небо. В самом деле, каким образом небо было бы не чем иным, как небом, если [само] Неиное было бы в нем иным, чем небо? Небо же, раз оно отлично от не-неба, по этой причине является иным. А Бог, как Неиное, не есть небо, которое является иным, хотя бы Он и не был ни в нем иным<-> ни в нем самом, ни в сравнении с ним. Подобно этому свет не есть цвет, хотя он [свет] не есть иное ни в нем [цвете], ни в сравнении с ним. Тебе следует обратить внимание на то, каким образом все, что может быть высказано или помыслено, по той причине не может быть тем первым, обозначенным через Неиное, что все оно существует как иное в отношении своих противоположностей. Бог же, Который не есть иное в отношении к иному, [вообще] не есть иное, хотя Неиное и иное и оказываются противоположностями. Но иное не противополагается Ему, от Которого оно имеет то, что оно есть [именно] иное, как мы сказали раньше. Теперь ты видишь, почему правильно говорят богословы, что Бог есть все во всем и в то же время ничто из всего.

Фердинанд.Нет никого из усердно занимающихся, кто не видел бы этого вместе с тобой. Отсюда всякому становится ясным, каким образом неименуемый Бог все именует, безграничный — все ограничивает, беспредельный — все заключает в пределы и так же — во всем.

Николай.Правильно. Ведь с прекращением Неиного необходимо прекратится все, что существует и что не существует. Отсюда ясно усматривается, каким образом все в нем в предваряющем смысле (anterioriter) есть оно само, и оно само во всем есть все. Если, следовательно, в ином я созерцаю Неиное, а иное в нем изначально (prioriter) есть оно само, то в этом я усматриваю также, каким образом через него все есть так, как оно есть, без посредства чего-либо иного. Ведь оно творит небо не из иного, но через посредство того неба, которое в нем есть оно само. Это — так, как если бы мы назвали его умным духом или светом и в самом интеллекте сообразили бы, что оно есть основание всего, так как тогда основание для того, почему небо является небом, а не чем-либо другим, прежде всего лежит в нем, через каковое основание установлено небо или каковое в небе является небом. Следовательно, чувственное небо есть то, что оно есть не в зависимости от другого, или что-нибудь другое — находится не в зависимости от неба, но от того некоего Неиного, которое ты усматриваешь прежде имени, так как оно — все во всех именах, и [в то же время] не есть какое-либо имя. Именно на том же основании, на каком я мог бы называть это основание небом, я мог бы называть его землей, водой и прочим подобным образом. И если я не вижу, что основание неба нужно называть небом, поскольку причина не имеет имени, находящегося под причиной, то по тому же основанию я не вижу возможности назвать его каким-нибудь именем. Стало быть, я усматриваю, что оно не именуемо не в том смысле, как будто бы оно было лишено имени, но так, что оно —преждеимени.

VII. Без Неиного невозможно было и самое ничто. Актуальная бесконечность Неиного вмещает в себя все иное, которое в нем есть оно само.

Фердинанд.Понимаю, и даже поистине четко вижу это. Именно, если бы прекратилась причина, то прекратилось бы и действие; и поэтому с прекращением Неиного прекратилось бы все иное и все именуемое<,> и даже самое ничто, так как и ничто имеет имя. Прошу тебя, покажи мнеэто, чтобы я увидел его ясно.

Николай.Известно, что с прекращением холода лед растаял бы, как это уже многократно наблюдается в Риме. Но из-за этого не перестала бы существовать вода, поскольку она раньше льда. С уничтожением же самого [фактического] существования (ente) перестанут быть и лед, и вода, и так именно, что перестанутактуально(actu) и, однако, у воды [еще пока] не исчезнет самая материя, иливозможностьсуществования воды. Что же касается до возможности существования воды, то ее можно назватьединойвозможностью [возможность в едином]. С прекращением этого единого во льде и в воде у воды прекратится и возможность существования. Однако не перестает существовать всякое умопостигаемое, которое может быть принуждено всемогуществом к возможности существования воды. Можно сказать, что не уничтожило бы и само умопостигаемое <«>ничто<»>, т. е. хаос (конечно, более далекий от воды, чем возможность ее существования, которая, сколь бы чуждой и беспорядочной она ни была, вынуждается, тем не менее, к повиновению перед всемогуществом). Жизненная же сила (vigor) всемогущества не прекратится в нем с уничтожением [и] единого. С прекращением же самого Неиного тотчас же прекратится все, чему Неиное предшествует. И прекратится не только действительность (actus) существующего и его возможность (potentia), но и несущее, и [само] «ничто» из сущего, потому что ему также предшествует Неиное.

Фердинанд.Ты удовлетворительно разрешил [мое] сомнение. Теперь я вижу, что «ничто», которое есть не что иное, как ничто, имеет раньше себя Неиное, от которого еще отлично бытие как актуальность (actu esse), и бытие как потенция (esse potentia). Ведь умом усматривается максимально беспорядочный хаос, который может быть связан, по крайней мере, бесконечной мощью Неиного, чтобы быть заключенным в пределы.

Николай.Ты сказал, чтоактуально бесконечная мощь(virtutem actu infinitam)есть Неиное. Каким образом ты это усматриваешь?

Фердинанд.Я усматриваю мощь объединенную и не очень усматриваю другую, более сильную. Она, следовательно, является совершенно Неиным и будет бесконечной.

Николай.Ты прежде всего говоришь прекрасно и разумно. Разумно, говорю я, — потому, что как чувственное зрение, какой бы то ни было остроты, невозможно без всякого ощущения или чувственного движения, так и умное зрение невозможно без всякого рассудка или движения рассудка. И, хоть и вижу я, что ты пользуешься правильной интуицией (intuitum), все же мне хотелось бы знать, усматривается ли умом Неиное во всем, таким образом, что ононе могло бы не усматриваться.

Фердинанд.Я снова возвращаюсь в целях определения к началу и ко всему, что может быть высказано; и — вижу, что видение есть не что иное, как видение, и вижу также, что постигаю Неиное как через видение, так и через невидение. Если, следовательно, ум без Неиного не может ни видеть, ни невидеть, то, значит, он не может не видеть Неиного, как не может не знать, что он познает и посредством знания, и посредством незнания. В ином различается само Неиное, так как в созерцании иного созерцается и иное, и Неиное.

Николай.Говоришь хорошо. Но каким образом видишь ты иное, если ты либо не видишь его в ином, либо видишь в том, что не есть иное?

Фердинанд.Так как полагание самого Неиного есть полагание всего и отрицание его есть отрицание всего, то поэтому вне Неиного иное ни существует, ни усматривается.

Николай.[Но] если ты иное видишь в том, что не есть иное, ты, во всяком случае, усматриваешь его там не как бытие иного, но [опять-таки] как Неиное, потому что невозможно бытие иного в том, что не есть иное.

Фердинанд.Я потому и говорю, что иное я вижу в том, что не есть иное, так как вне его [вообще] не может быть видимым. Но если ты меня спросил бы,чем же является иное в том, что не есть иное, я сказал бы, чтооно есть Неиное.

Николай.Правильно.

VIII. Сущности Неиного не свойственно количество. Хотя благодаря ему все познаваемо, само оно — не познаваемо. Величина, мыслимая в себе до всякого количества, и величина, образно представляемая вместе с количеством.

Фердинанд.Нам полезно несколько коснуться вопроса еще о сущности [quidditate]{890}.

Николай.Коснусь. Я думаю, ты не сомневаешься в том, что сущность Неиного есть само Неиное. Поэтому сущность Бога<,> или Неиного, не отлична от сущности чего-либо, но во всякой другой сущности само Неиное является этими неиными вещами. Следовательно, то, что является иными вещами в отношении сущности самого иного, потому подпадает под него [под иное], что оно — иное, так как без иного оно должно стать Неиным. Итак, эти вещи, являющиеся последовательно иными в отношении сущности самого иного, являются сиянием сущности [этого] иного, не исчезающими ни от какого затмения. Следовательно, сущность, которая естьНеиное, естьсущность сущности самого иного, являющейся, конечно, отражением более первоначальной сущности. И существуют иные вещи, которые подпадают под эту [вторичную] сущность; в них просвечивает та сущность, под которую они подпадают. Сущность, которую я вижу умом до количества, в силу того, что она не может быть образно представлена (imaginary) без определенного количества, в образном представлении принимает различные образы, которые не могут быть без того или иного количества. И хотя не существует количества относительно существа сущности (de quidditatis essentia), созерцаемого умом выше образного представления (несмотря на то, что сущность, созерцаемая умом, не отлична от сущности, представляем<ой> в образном представлении{891}, — однако, количество имеет такое последовательное отношение к сущности образа, что без него не может быть и самого образа. Так я говорю о величине, которая выше образного представления усматривается умом до всякого образно-представленного количества; количество же [о котором идет речь], созерцается в образном представлении. Чем представление о ней отрешеннее от тяжелого и темного количества, а также тоньше и проще, тем проще, достовернее просвечивает в нем сущность величины и тем истиннее просвечивает [образно представленная величина]. В самом деле, для сущности величины количество не есть нечто необходимое, как будто бы она из него создавалась; ведь величайшая простота или великая неделимость существует без количества. Но если нужно, чтобы величина образно представлялась или чтобы она образно являлась, тотчас же необходимоколичество, так как без него это невозможно. Следовательно, количество есть образно данное (imaginabiliter) отражение величины в ее образе; в разумном же постижении (intelligentia) оно отражается более достоверно. Именно, мы говорим о великом интеллекте и о великом знании. Там же величина светит умно, т. е. она усматривается до телесного количества, отдельно и отрешенно, но истиннейшим образом, превыше всякого интеллекта, т. е. выше и до всякого способа познания. Она постигается, таким образом, непостижимо и познается непознаваемо, как бы видится невидимо, так как это познание превышает всякое человеческое познание; и в том, что познано человеческим образом<,> оно не нащупывается иначе как только отрицательно. Ведь мы не сомневаемся, что образно-представляемая величина есть не что иное, как образно-представляемая, и также что умопостигаемая — не что иное, как умопостигаемая. И мы<,>следовательно, усматриваем в образном представлении ту величину, которая образно представима и в умопостигаемом — умопостигаемую, [а] не ту, которая есть само Неиное и до иного, и при несуществовании которой не могла бы существовать и умопостигаемая. Ведь образно-представимая величина предполагает ту, которая существует раньше образно-представимого стяжения (contractionem*[[892]]*), и умопостигаемая предполагает ту, которая — раньше умопостигаемого стяжения. Она отражается так или иначе в зеркале и гадании, чтобы познавалось то, что до иного, до [того или другого] способа и всего выражаемого и познаваемого. Такова та величина Бога, Которому нет никакого конца, величина, которая не может быть заключена в границы познания. Эта универсальная сущность, которая есть само Неиное, определяет себя и все сущности вещей, как это было сказано о сущности величины. Следовательно, как неумножаемо Неиное (раз оно прежде числа), таким же образом неумножаема и сущность, являющаяся Неиным, хотя бы она и находилась в иных вещах и была бы иной разными способами.

Фердинанд.Ты раскрыл мне глаза, и я начинаю видеть, каким образом существует истина сущности. И ты на загадочном образе величины привел меня во всяком случае к благодарнейшему созерцанию.

Николай.Хорошо и ясно видишь ты теперь умом, что Неиное предполагается и познается во всяком познании, и что все, что познается, не отличается от него, само же оно остается непознанным и познано просвечивает в познанном, и подобно тому, как чувственно невидимый свет солнца отражается видимым образом в видимых цветах радуги, различным образом на разнообразных тучах.

IX. Красота и порядок в мире есть результат Неиного, которое есть не что иное, как творческая воля Бога.

Фердинанд.Прошу тебя, скажи что-нибудь омире, чтобы я, следуя за тобою, лучше подошел к созерцанию Бога.

Николай.Скажу. Созерцая телесными очами небо и землю и все, что на них, и собирая все, что увидел, чтобы представить мир, я в то же время умным взором вижу все в мире на своем месте и созерцаю прекрасный мир в согласном порядке и строе и все [в нем] разумно сотворенным. Во всем узнаю я отражение этого разума, как в том, что только существует, так и в том, что и существует, и одновременно живет, равным образом и в том, что в одинаковой мере существует, живет и мыслит, темнее — в одних, живее и яснее — в других, всего яснее — в третьих, и в разнообразных вещах на свой манер разнообразно. Я обращаюсь, наконец, к самому Разуму вещей, который предшествует миру и посредством которого, вижу, устроился мир, и нахожу его непостижимым. В самом деле, я не колеблюсь предпослать этот Разум мира, посредством которого все сотворено разумно, всякому познанию, и свет его увидеть во всем сотворенном, так как ничего не создается без разума. Его самого, однако, я постигаю меньше всего. Ведь если бы я его постигал, я знал бы, конечно, почему мир создан так, а не иначе, почему солнце — солнце, луна — луна, земля — земля, и вообще все именно то, что оно есть, а не иное, ни больше, ни меньше. Если бы я это сразу узнал, я не был бы тварью и частью мира, так как мой разум был бы творческим искусством мира и творцом самого себя. Поэтомуя постигаю Неиное тогда, когда усматриваю непостижимость мирового разума, так как он предшествует всему постижимому. Следовательно, я усматриваю самый непостижимый [разум] потому, что он постижимым образом отражается в постижимом.

Фердинанд.Не легко постигается то, что предшествует [самому] бытию.

Николай.Бытие и знание дается формой (forma). Поэтому то, что не оформлено, — потому ли, что оно предшествует, либо потому, что находится после [формы], — не постигается [как<,> например, Бог, материя, ничто и под<обное>]. Когда мы касаемся этого умным зрением, мы касаемся его выше или по сю сторону постижения. Но, не будучи в состоянии помимо слов сообщить другим свое видение, мы без упоминания о бытии не можем выразить несуществующего, потому что иначе слушающие не поняли бы [нас]. Отсюда, эти видения ума, как стоящие выше постижения, находятся даже выше выражения; и речения о них, будучи лишены точности, являются несобственными, как<,> например, когда мы говорим, что материя есть материя, «хюле» есть «хюле»{893}, ничто — ничто и под<обное>. Следовательно, надлежит созерцающему умом делать так, как делает тот, кто смотрит на снег через красное стекло: он видит снег и красный цвет его относит не к снегу, но к стеклу. Так делает ум, видящий то, что оформлено через форму.

Фердинанд.При каких условиях увижу я то, что<,> по словам богословов<,> всё создановолей Божией?*[[894]]*

Николай. Воля Божия есть Неиное, так как оно определяет [даже само] воление. А чем воля совершеннее, тем она разумнее и упорядоченнее. Следовательно, воля, которая прежде иного усматривается как Неиное, не отлична ни от разума, ни от мудрости, ни от всего другого именуемого. Поэтому, если ты видишь, что воля есть Неиное, ты видишь также, что она есть разум, мудрость, порядок, от которых она не отлична. И ты видишь, таким образом, что все этой волей определяется, причиняется, упорядочивается, укрепляется, делается устойчивым и сохраняется. И ты увидишь в мире отблеск воли, в которой мудрость и мощь, подобно тому, как в колонне Траяна [ты увидишь отражение воли последнего]. Ведь когда Траян захотел показать потомству свою славу, которая могла быть показана [существам] чувственным только в чувственном символе (aenigmate) (так как невозможно было показать им [самое] наличие его славы), то он сделал это в колонне, которую назвал своей, поскольку по его воле колонна есть то, что она есть, и не отлична она от его воли. Хотя колонна никоим образом не есть сама эта воля, но чем бы ни была колонна, она имеет это от самой воли, которая ее ограничивает и определяет. Но в воле созерцаются мудрость и порядок, отражающиеся в изображениях военных дел, счастливо выполненных. Также в великолепии создания, которое не могло бы быть создано бессильным [существом], отражается могущество Траяна. Этим образом ты облегчишь себе созерцание того, что Царь Царей, обозначаемый через Неиное, ради явления славы своей сотворил мир и каждую часть его своею волею, в которой и мудрость и мощь и которая именно тройственным образом отражается во всем, т. е. сущностно, умно и восжелательно (essentialiter, intelligibiliter et desiderabiliter), как ощущаем в нашей душе. Ведь она отражается там: 1. как принцип существования (principium essendi), от которого душа имеетбытие; 2. как начало познания (cognoscendi), от которого она имеетзнание, и 3. как принцип желания, от которого она имеетволю; и созерцая в этом свой триединый принцип, она воспламеняется желанием ее [воли Божией] славы.

Фердинанд.Я прекрасно узреваю, что все это так и есть; и вижу, что воля, которая есть Неиное, желается и именуется всеми как творческая благость. Ибо чего желает все существующее? Ничего, конечно, иного, кроме бытия. Чего желает все живущее? Ничего иного, кроме жизни. И чего желает все мыслящее? Ничего иного, кроме мысли. Следовательно, всякая вещь желает того, что не есть иное, чем она сама. Неиное же, так как оно не есть иное в отношении чего-нибудь, в особенности желается всеми, потому что оно есть начало существования (essendi)<,> середина сохранения и конец упокоения.

Николай.Правильно устремляешь ты [свой взор] на Неиное, в котором все воссиявает.

Х. Вещи существуют через причастие Неиному. Потому сущности их неразрушимы. Неиное же выше самих сущностей и есть сущность всех сущностей и форма форм (Аристотель).

Фердинанд.Некоторые из богословов говорили, что творение есть не что иное, какпричастностьБогу. Я очень желал бы услышать от тебя об этом.

Николай.Ты видишь, прежде всего, что само Неиное неименуемо, потому что его, поскольку оно предшествует всему, не достигает ни одно имя. Однако, всякое имя есть то, что оно есть по причастию к нему самому. Следовательно, именуется то, что меньше всего именуемо, и таким образом испытывает участие в себе со стороны всех вещей то, в чем не может быть участия. Без сомнения, существует то, что является причастным Неиному затемненно, ибо причастно оно ему смертно и обще. Существует и то, что причастно ему более специфическим [видовым] образом. Существует также и то, что причастно ему наиболее специфически. Например, некоторые члены тела причастны жизни души прикровенно, другие яснее, третьи же причастны самым специфическим образом. Также одни способности души причастны разуму яснее, другие более прикровенным образом. Также и твари, которые в меньшей степени отличаются между собою — подобно чистым умам<,> — более причастны Неиному. Но те, которые в большей степени отличаются между собою, как<,> например, телесные [создания], не могущие занимать одного места, в меньшей степени причастны природе того, что по отношению к чему-либо есть Неиное.

Фердинанд.Вижу, что это так, как ты сказал. Прошу тебя, однако, не поленись прибавить к этому, как можно увидеть истину того, чтосущности(essentia)вещей неразрушимы?

Николай.Прежде всего, не сомневайся в том, что неразрушимо Неиное. В самом деле, если бы оно разрушалось, оно разрушалось бы в иное. С полаганием же иного полагается и Неиное; следовательно, оно не разрушимо. Далее, известно, что Неиное определяет самого себя и все. Следовательно, все сущности вещей не существуют иначе как по принадлежности к Неиному. Отсюда, следовательно, Неиное есть в них эти сущности, каким же образом разрушились бы они, если Неиное продолжается? Подобно тому, как Неиное предшествует сущностям и всему именуемому, так и сущности предшествуют изменчивости и текучести, корень которых — в инобытийной (alterabili) материи. Что касается до Неиного, то оно не есть, конечно, сущность, но, как сущность в сущностях, оно называетсясущность сущностей(essential essentiarum). Апостол сказал: видимое временно; невидимое вечно*[[895]]*. Действительно, то, что ощущается каким-либо чувством и что, согласно природе материи, оказывается текучим и неустойчивым, то является материальным. А что не видится чувственно и тем не менее существует, оказывается существующим не временно, но поистине вечно. Усматривая сущность в ином, как, например, саму человечность в Сократе, ты видишь в ином иную [сущность] и поэтому в разрушимом Сократе ее разрушимость ты видишь акцидентально. Если же ты видишь ее отделенной от иного и сущею в том, что не есть иное (конечно, согласно природе того, в чем ее видишь), то тывидишь ее неразрушимою.

Фердинанд.Очевидно, ты называешьидеейиливидом(speciem) ту сущность,которой предшествуетНеиное изакоторойследуетиное.

Николай.[Да!] Так Платон видит прообразы вещей прежде вещей и после Бога, потому что смысл [основание, ratio] вещей предшествует [самой] вещи, поскольку она через него возникает. Различие же вещей говорит о различных основаниях, которым надлежит быть после источника, из которого они, по его воззрению, проистекают. Но так как Неиное, которое есть адекватнейшая причина того, почему всякая вещь есть то, что она есть, существует прежде вещей, и оно не умножаемо, то поэтомуоснование вещей, предшествующее иному,предшествуети числу, и множественности и неисчислимо исчисляется в соответствии с участвующими в нем вещами{896}.

Фердинанд.Ты, по-видимому, говоришь, что сущностей вещей нет, утверждаешь же существование одной, которую называешь основанием.

Николай.[Не совсем так.] Ты, конечно, знаешь, что единое, сущность, идея, форма, прообраз или вид не достигают этого Неиного. Следовательно, когда я вглядываюсь в вещи, усматривая их сущности (так как вещи существуют через них), я, созерцая их сначала при помощи интеллекта, утверждаю, что они являются отличными друг от друга. Когда же я усматриваю превыше интеллекта, до иного, я усматриваю не отличные друг от друга сущности, но не что иное, как простой смысл [основание (ratio)] сущностей (essentiarum), которые я созерцал в вещах. И его я называюНеинымили сущностью сущностей, потому что он есть то, что четко видится вовсехсущностях.

Фердинанд.Итак, ты говоришь, что существует сущность сущности, [но] этого потому и не допустил Аристотель, чтобы не создавался переход в бесконечность, чтобы не отсутствовала возможность возвращения в то или иное время к первому [исходному пункту] и чтобы [тем самым] не погибло бы всякое знание{897}.

Николай.Правильно говорил Аристотель, что невозможен постоянный переход в бесконечность, так как количество постигается умом и потому исключает ее [бесконечность]. Но как существует она до количества и всего иного и является всем во всем,такимон не отрицал бесконечного, но все свел к нему, как к первому двигателю, которого он находит исполненным бесконечной мощи. Во всем он видит причастность этой мощи. Это бесконечное я и называюНеиным. Отсюда, Неиное есть форма форм, или форма формы и вид вида и предел предела и — так во всем, потому чтобез него как раз скорее произошел бы переход в бесконечность(раз нужно было бы уходить в бесконечность, чтобы определить все).

XI. Аналогия субстанциального света Неиного с рубином.

Фердинанд.Ты как будто хотел, дорогой Отец, привести меня к созерцанию сказанного при помощи некоторого образа, чтобы я лучше увидел то, чего ты хочешь.

Николай.Очень охотно. Видишь ли ты этот драгоценный камешек карбункул, который крестьяне называют рубином? В этот третий час ночи, в самое темное время и в самом темном месте не надо и свечи, так как в нем присутствует свет. Этот свет, желая обнаружить себя, делает это через посредство камешка, так как сам по себе он был бы чувственно не видим. Ведь он не поддавался бы чувству и таким образом остался бы совсем не ощутим, так как чувство познает только то, что попадается ему навстречу. Следовательно, тот свет, что играет в камне, доносит до света в нашем глазу то, что является видимым в том камне. Я принимаю также в расчет и то, почему один из карбункулов сверкает больше, а другой меньше, что совершеннее является тот, у которого сильнее блеск, и что камень, больший по размерам, но меньший по блеску, является менее благородным. Следовательно, в интенсивности блеска я усматриваю меру его драгоценности, а не в массе тела, если только в соответствии с нею не становится сильнее напряжение блеска. Следовательно, вижу я сущность карбункула не в количестве массы, раз карбункулом является и малый камешек, равно как и большой. Значит, я вижу субстанцию [substantiam] карбункуладобольшого и малого тела. То же относится к цвету, фигуре и прочим его акциденциям. Поэтому все, что в карбункуле воспринимается зрением, осязанием, воображением, не является сущностью карбункула, но [является] тем прочим, что ему свойственно, в чем она сама проявляется, чтобы быть ощутимой, потому что без них она не может быть ощутимою. Итак,та субстанция, которая предшествует акциденции, ничего не имеет от акциденций. Но акциденции имеют от нее все, ибо они сутьееакциденции, или являются тенью или образом ее субстанциального света. Следовательно, этот субстанциальный свет карбункула яснее обнаруживает себя в сверкании более яркого блеска, как в более близком подобии. Но цвет карбункула, т. е. рубина, — следовательно, цвет рубиновый, — есть только ограничение субстанциального света, не сама субстанция, а подобие субстанции, так как он находится вовне, или чувственен. Субстанциальный свет, следовательно, предшествующий цвету и всякой акциденции, которая может быть постигнута посредством чувства и воображения, внутреннее и глубже карбункула, и он не видим для самого ощущения, созерцается же при помощи разума, который выделяет его до [всего прочего (anterioriter)]. Он, без сомнения, видит, что субстанция карбункула есть не что иное, как субстанция карбункула<,> и поэтому видит ее также отличною от всякой субстанции не-карбункула. И это узнается по всем действиям, которые следуют за мощью субстанции карбункула<,> а не какой-либо другой вещи. Следовательно, если [кто-нибудь] усматривает таким образом, что один невидимый субстанциальный свет относится к карбункулу, другой невидимый субстанциальный свет есть субстанция магнита, третий — солнца, четвертый — льва, и — так относительно всего, то во всяком видимом он усматриваетвсе различный и различный субстанциальный свет и до всего чувственного он видит умопостигаемый[свет], так как субстанция, оказывающаяся прежде акциденции, усматривается только интеллектом, который видит одно лишь умопостигаемое. Затем, кто всматривается более острым умом в самый мир и отдельные его части, тот усматривает, что подобно тому, как субстанция карбункула не отлична от своего количества по цвету, твердости и прочим [свойствам], поскольку они являются ее акциденциями, и она в них есть все, что они есть (хотя сама она не есть ни это количество, ни качество, ни другая из акциденций, но она в них есть то самое, что взаимно различествует, так как одна [тут] акциденция есть количество, другая качество и подобным образом — обо всем), — подобно этому усматриваю я необходимость того, что если существует отдельная субстанция карбункула, отдельная — магнита, человека, солнца, то во всех этих различных субстанциях должно предшествовать само Неиное, так как оно не будет иным в отношении ко всему, что есть, но для всего во всем оно явится всем, т. е. тем, что в каждом из них лежит в виде основания. Поэтому-то евангелист Иоанн называет Бога светомдоиного, т. е. тьмы, так как присваивает Ему свет, в котором нет никакого мрака{898}. Следовательно, если ты назовешь светом то, что является самимНеиным, то темные творения будутиным. Так ум усматривает, что за умопостигаемым субстанциальным светом Неиное есть принцип света для отдельных [вещей], так как оно не есть иное в отношении отдельных субстанций.

XII. Реальная вещь создается из общей субстанции и индивидуальной материи. Так же сами субстанции создаются из Неиного.

Фердинанд.Мне кажется, что я понял тебя. Однако скажи мне, чтобы я узнал, неужели ты не допускаешь, что этот маленький карбункул отличается от того большего?

Николай.Почему бы мне не допускать?

Фердинанд.Однако, если оба они — карбункулы, то во всяком случае субстанция одного из них, как видно, не отличается от субстанции другого. Следовательно, почему же они являются взаимно отличными?

Николай.Ты имеешь в видуабсолютнуюсубстанцию, которая сама по себе, конечно, не может быть различной в различных субстанцифицированных вещах. Однако, она, чтобы стать чувственной субстанцией, нуждается в способной к ее восприятию материи, без которой она не может осуществиться как субстанция. В самом деле, каким образом могла бы она осуществиться как субстанция без возможности существования в чувственном смысле? Поэтому, если этот карбункул является отличным от того, то это по необходимости вытекает извозможности существования, различной в том и другом. Поэтому, как для чувственной субстанции необходима чувственная материя, так и субстанциальная материя присутствует в чувственных [субстанциях], откуда сообразно этой субстанциальной материи, различной в различных карбункулах, два карбункула в субстанциальном смысле отличаются друг от друга. Соответственно же умопостигаемой субстанции, под которой понимается форма существования для возможной чувственной субстанции, не существует двух, друг от друга отличных карбункулов.

Фердинанд.Следовательно, [т. е. рубинная] карбункульная субстанция не отлична ни от какой субстанции того или иного карбункула; ее акциденции, внешние по отношению к ней [так как она — чувственна и материальна]следуютза ней.

Николай.Ты понимаешь прекрасно. Ведь в различных карбункулах присутствует субстанция, не отличная ни от какой субстанции любого из них, хотя она и не есть субстанция ни одного карбункула, вследствие разнообразия их субстанциальной возможности и привходящих соответственно акциденций. Следовательно, первая субстанция, которую интеллект видит отдельно, есть субстанция или формаспецифическая[видовая (specifica)]; другая же, называемая чувственной,специфицирована(specificata) через первую [субстанцию] и способную к спецификации (specificabilem{899}) материю.

Фердинанд.Это в высшей степени ясно. Но не видишь ли ты, что и само Неиное таким же образом относится к взаимно различным умопостигаемым субстанциям?

Николай.Конечно.

Фердинанд.Следовательно, не может существовать единогомирав том смысле, как существует один этот карбункул.

Николай.А почему это?

Фердинанд.Потому что [тогда] его субстанция не будет отличной от субстанции какой-либо его части; например, субстанция мира не будет отличной от субстанции карбункула или человека, подобно тому, как и субстанция человека не отлична от субстанции его руки, хотя сама она и не есть рука, являющаяся иной субстанцией.

Николай.Ну и что же?

Фердинанд.А то, что это, во всяком случае, нелепо. В самом деле<,> тогда Неиное будет субстанцией мира и, таким образом, станет самим миром, что, однако, представляется мне невозможным, поскольку я усматриваю его до мира и до иного. Мир же этот я, во всяком случае, вижу как иное.

Николай.Ты не ошибаешься и не уклоняешься в сторону, Фердинанд. Действительно, поскольку все приводится в порядок в отношении Бога или Неиного и никоим образом в отношении иного, [сущего] после него, поскольку мир не должен рассматриваться так, как если бы он был целью миров, потому что тогда мир был бы Богом. Но (потому что миры через порядок обнаруживают свое бытие от Бога), то они устроены, следовательно, согласно Ему как порядку порядка во всем. Ведь Он все приводит в порядок, чтобы в совершенстве приведенного относительно Него в порядок совершеннее отражалось Неиное, или порядок порядка.

XIII. Как ум определяет чувственные вещи, так Неиное определяет самые субстанции ума.

Фердинанд.В результате объединения того, что я уже понял на многих карбункулах, интеллект начинает различать нечто такое, что делает их принадлежащими к одному и тому же виду. И хотя оно присутствует во всех них, как образующее вид, — оно усматривается, однако, в качестве такового, предшествующим образом (anterioriter) до этого множества карбункулов, как подобие самого Неиного, поскольку оно всякий карбункул делает карбункулом и для всякого карбункула является внутренним субстанциальным принципом, с уничтожением которого перестает быть и [самый] карбункул. Следовательно, этот специфический принцип специфицирует способную к спецификации возможность существования карбункула{900}и этой возможности дает актуальное бытие (esse actuale), так как возможность существования карбункула оно своим актом превращает в действительное (actu) бытие карбункула; и мы на опыте видим, как смутная возможность существования становится определенной и специфицированной при помощи специфического акта. И тогда то, что ты ранее интеллектуально видел как абсолютное, теперь ты видишь в отдельном карбункулекак действительность(actum)возможности, потому что карбункул существуетдействительно(actu), подобно тому, как если бы кто-нибудь при виде льда рассудил, что раньше это был текучий ручеек, который теперь он видит как застывший и твердый лед. Наблюдая причину этого, он находит, каким образом холод<,> интеллектуально усматриваемый как отдельный, есть некий вид бытия, сделавший материю всех ручейков замерзшей и скрепивший ее в застывшую и твердую массу льда, чтобы каждый ручеек в результате наличия этой действительной (actualis) своей причины был действительно льдом, пока сдерживается ею в своем течении. Поэтому, хотя и нельзя найти холода отдельно от холодных вещей, интеллект<,> однако, усматривает его как причину холодных вещейдо[самих] холодных вещей; и он ясно видит, что могущее быть холодным действительно сделано холодным при помощи холода, откуда таким образом устанавливается или находится уже либо лед, либо иней, либо град, либо прочее этого рода в зависимости от различия в том, что способно к холоду. Но так как способная к холоду материя способна также и к теплу, то поэтому холод в себе вообще неразрушим через материю (без которой он совсем не существует в действительности), в то время как сама она акциденциально подвергается разрушению посредством тепла, меняясь именно как способная к теплу. Так, мне кажется, ты сказал сам. Я также понимаю, каким образом акциденции соответственно относятся к специфическим (specificas) субстанциям. Существуют, например, одни, которые соответствуют субстанции как льду, другие же как снегу, инею, граду, кристаллу или какому-либо иному твердому состоянию. На основании этих произведений природы, ясных и открытых, я с достаточным основанием нахожу, что и более глубокие [предметы] обстоят именно так, как ты об этом кратко распространился, а именно, что видовые (specificas) и субстанциальные (substantificas) формы усматриваются интеллектом отдельно и достигаются*[[901]]* в специфицированных и субстантифицированных вещах так, как об этом говорилось выше. От чувственных же субстанций я по аналогии восхожу к умопостигаемым.

Николай.Вижу, что ты хорошо пояснил мое построение путем весьма подходящего примера из природы<,> и радуюсь, потому что, рассматривая таким образом, ты можешь постигнуть все. В самом деле, то обстоятельство, что кристалл не растворяется от малого количества тепла, как лед, вследствие победы леденящего холода над текучестью замерзшей воды, ясно доказывает, что, где сама форма актуально определяет собой всякую текучесть материи (как<,> например, в небе), разрушения того не появляется. Отсюда явствует невозможность для разумных вещей (intellegentiis) того разрушения, которое находится в чувственных вещах, поскольку они отделены от материи, приспособленной к изменению. Отсюда, так как теплота, в целях согревания, не производит изменений интеллекта в мыслящем (как это делает она в чувствующем, производя изменения в ощущении), — ясно, что ум не материален и не изменчив, потому что чувственное, собственным признаком которого является изменение, содержится в нем не чувственно, но интеллектуально. Если ты с полным вниманием усваиваешь, что интеллект существует до ощущения и что поэтому он недоступен никакому ощущению, то ты найдешьвсе, что существует в ощущении предварительно(anterioriter)в уме. «Предварительно» же, я говорю, это значит нечувственно. Так,холодсуществует в интеллекте ихолодное —в ощущении. Холод в интеллекте существуетдо(anterioriter) чувственного холода. Ведь холод неощущается, номыслится<,> в то время как само холодное ощущается. Точно так же ощущается не тепло, но теплое и так же — не вода, но водяное. И не огонь находится в области чувственного, но огненное. Подобным же образом нужно сказать обо всем сложном, потому что всякому такому сложному, относящемуся к чувственному миру, предшествует простое, принадлежащее к области умопостигаемого. И этим различным умопостигаемым вещам предшествует Неиное, простота умопостигаемого-простого, почему Неиное ни в коем случае не мыслится в себе, но простым образом в простом, и сложным образом в сложном, что, я бы сказал, не отличествует от него и в отношении чего Неиное<,> разумеется<,> не есть иное. Я вижу, следовательно, каким образом ощущается что-либо, находящееся в области чувственного. Ему предшествует простое, которое мыслится. И не менее того, всему, что находится в области умопостигаемого, предшествует принцип, который мы именуем Неиным. Ведь интеллектуальному холоду предшествует его причина, определяющая его в качестве не иного чего, как холода. Следовательно, подобно тому, как интеллект, посредством интеллектуального холода постигает все чувственно-холодное, сам не изменяясь и не делаясь холодным, так и Неиное через посредство самого себя, т. е. посредством Неиного, создает все интеллектуальное существующее не иначе чем, как именно тем, что оно есть, без собственного изменения или инаковости. И как чувственно-холодное не есть холод интеллектуальный<,> хотя этот холод никоим образом не существует как отличный от него, так и интеллектуальный холод не есть первый принцип, хотя первый принцип (а он и есть Неиное) не есть в отношении к нему иное.

XIV. Учение Дионисия Ареопагита.

Фердинанд.Отчетливо и ясно вижу я, что это так, как ты говоришь, и вывожу отсюда, что в интеллектуальном Неиное в сильной степени отражается в качестве принципа, так как хотя оно само [интеллектуальное] и не есть чувственное, однако, не отлично от него. В самом деле, как ты сказал, холод не отличен от холодного, так как если отбросить холод, то не станет и холодного, и оно не может мыслиться в своем бытии. Также и интеллект находится в подобном отношении к ощущению. Поэтому-то я и усматриваю деятеля, который производит все подобное, так как все, что есть, он имеет от Неиного. Именно поэтому тепло стремится греть, а холод холодить и подобным же образом прочее. Но этого теперь достаточно. Прошу же тебя, чтобы ты, согласно своему обещанию, перевел меня от этого принципа к великому богослову Дионисию и другим, насколько можно короче.

Николай.Следую за тобой, как только можно сделать короче, — по твоей просьбе. Дионисий, величайший из богословов, предполагает, что невозможно восходить человеку к пониманию духовного помимо водительства чувственных форм, полагая, что видимая красота есть образ невидимого красования. Он утверждает отсюда, что чувственное есть образы или подобия умопостигаемого, а Бог, по его утверждению, как принцип предшествует всему умопостигаемому; о Нем [Боге], по его мнению, он [Дионисий] знает, что Он не есть ничто из всего того, что может быть познаваемо или воспринимаемо. Он полагает поэтому, что о Нем можно знать только то, что Его бытие есть бытие всего, т. е. что Он предшествует всякому интеллекту.

Фердинанд.Если тебе не трудно, приведи его собственные слова.

Николай.Разные передавали по-латыни его слова — по-разному; впрочем я приведу, по порядку, то, что покажется мне нужным для моих предположений, в переводе Амвросия, Камальдунского предстоятеля, последнего переводчика Дионисия.

Из I главы «Небесной иерархии». Человеку невозможно возвыситься до понимания духовного, если он не будет водиться формами и подобиями чувственного, полагая, что видимая красота есть образ невидимого красования{902}.

Из II главы. Так как простая субстанция божественных вещей [пребывает] в себе самой и непознаваема для нас и бежит от нашего познания{903}.

Оттуда же.Если мы отрицаем, что она есть нечто из того, что существует, мы наверное говорим истину, хотя мы совершенно не знаем того способа, которым она существует будучи лишена предела (поскольку и этот способ сверхсубстанциален, непостижим и неизреченен){904}.

Из IV главы «Небесной иерархии». Итак, все, что каким-либо образом существует, управляется разумом промысла, истекающего от той божественной полноты и Творца всяческих. Впрочем, совершенно ничто не существовало бы, если бы оно не общалось с субстанцией и началом вещей. Поэтому все неодушевленное само воспринимает от него то, что оно есть, поскольку сама божественность, превосходящая способ всяческого существования<,> и есть бытие всего{905}

Из той же главы. Эту сокровенность Божию никто никогда не видел и не увидит, чем бы она в конце концов ни была{906}.

Из XIII главы того же сочинения.Итак, богослов увещевает, на основании виденного, что Бог, соответственно всякому субстанциальному превосходству, выше всех видимых и невидимых сил и превосходит всякое сравнение{907}.

Из «Церковной иерархии» глава I.Как сказал бы я поистине и в собственном смысле, существует одно, к чему стремятся все, предпочитающие образ единого, но не одним способом они делаются причастными тому, что является одним и тем же, как распределила божественная и для всех совершенно одинаковая мера каждому судьбу по его заслугам{908}.

Из той же главы. Начало есть источник жизни, сущность благости, единственная причина всех вещей, блаженнейшая Троица. Из этой единственной причины благости все существующее и приняло и то, чтобы существовать и чтобы существовать хорошо. Отсюда у все превосходящего божественного блаженства, троичного и единичного, которому одному только присуще истинное бытие (образом нами непознаваемым, но совершенно известным ему самому), разумной волей является спасение всякой человеческой и небесной субстанции{909}.

Из «Божественных имен», глава I. Как плотские не могут ни воспринимать, ни созерцать духовное, и<,> завися от внешних образов и форм, не могут стремиться к простому и свободному от форм, и как устроенные в соответствии с телесными образцами ни в каком случае не достигают бестелесной бесформенности вещей, недоступной ни осязанию, ни фигурам, так и на основании того же смысла истины: сверхсубстанциальная бесконечность возвышается над всеми субстанциями; и единство, превосходящее чувства, возвышается над всеми чувствами<;> и неизмышляемое никакими умами есть то единое, которое превосходит ум; и, невыразимое ни в каких словах, есть благое, превосходящее [всякое] слово{910}.

Оттуда же. Оно само о себе передает в Св<ященном> Писании, что оно есть причина всего, начало, субстанция и жизнь{911}.

Оттуда же.Могу сказать, ты обретешь, что всякое славословие богословов образует божественные имена для изъяснения и прославления благотворных исхождений божественности. Поэтому мы замечаем, что почти во всех священных книгах божественность священно определяется как единственная и единичная вследствие простоты и единства этой превосходящей неделимости, при помощи которой мы как бы единотворной силой восходим к Единому и собираемся в божественную единственность и единение, подражающее Богу, когда наши частичные инаковости объединены премирным образом и т. д.{912}

Оттуда же.В Нем предшествуют более, чем неизреченно, все границы всех наук; и мы не можем ни понять, ни высказать, ни вообще каким бы то ни было образом созерцать Его, так как Он изъят из всего и исключительным образом непознаваем{913}.

Оттуда же. Если все знания относятся к субстанциально-сущему и в субстанциях оканчиваются, — необходимо, чтобы знание, выходящее за пределы всякой субстанции, также было выше всякого знания. Хотя оно воспринимает и постигает и предвосхищает все, — само, однако, остается совершенно непостижимым{914}.

Оттуда же. Само оно, по свидетельству Писания, есть все во всем{915}. Поистине прославляется оно, как попечитель и завершитель субстанции, как непрерывная стража и жилище, возвращающееся к себе самому<,> и это — объединительно, неописано и превосходительно{916}.

Из той же книги глава II. Также неизреченное восхваляется многими словами, неведение, которое постигается через все, утверждение всего и отрицание всего, которое выходит за пределы всякого утверждения и отрицания; познается только божественной причастностью{917}.

В послании к Иерофею. Не часть и не целое, но и часть и целое, т. е. все — и часть и целое содержит в себе само, и превосходящим образом имеет, раньше чем имеет. Она [эта сущность], конечно, в несовершенном совершенна, как начальник совершенства; далее среди совершенных она несовершенна, так как превосходит совершенство превосходством и временем{918}.

В том же послании. Она — мера вещей и вечность, и выше вечности и раньше вечности{919}.

В том же. Она — не единое и не причастна единому<,> и единое — вдали от этого, выше этого единого, что находится в субстанциях{920}.

Из той же книги «О Божественных именах» глава III. Не находится ни в чем-либо существующем и не есть что-либо из него{921}.

Оттуда же<,>глава IX. Ей ничто не противоположно{922}.

Оттуда же<,>глава Х. То, что изыскивается из всего, богословы называют непостижимым и неисследимым{923}.

Из той же главы. Надлежит, чтобы божественное мы постигали не человеческим способом, но путем совершенного выхождения нас целиком за пределы себя и прямого вхождения в Бога{924}.

Из той же главы.Бог не имеет специального знания о себе, но — другое, общее, которое обнимает все. В самом деле, познавая саму себя как причину всего, в каком же смысле она не будет знать того, что происходит от нее и причиной чего она является?{925}*[[926]]*

Из той же главы. Бог познается во всем и отдельно от всего; и путем знания и незнания познается Бог{927}.

Из той же главы. [Бог] — все во всем и ничто ни в чем{928}.

Из той же<книги,>глава XI. Бог есть сила и Творец всякой силы{929}.

Из той же главы. Бесконечно-могучее, божественное распространение устремляется на все, что существует, и нет ничего в вещах, что не было бы приспособлено для восприятия той или другой силы{930}.

Из той же главы. То, что вообще не опирается ни на какую божественную силу, то не есть и не есть что-нибудь, и не существует совершенно никакого его утверждения{931}.

Из той же главы. Так как все существующее Он содержит своей сверхсубстанциальной мощью, превосходящим образом и до времени, Он щедро наделяет все существующее изобилием Своей превосходящей силы и льющим через край расточением, чтобы оно могло существовать и было [именно] этим{932}.

Из той же<книги,> гл<ава> XII. Бог именуется великим, по присущему Ему величию, которое всему великому дает соучастие в Себе и утверждается вовне превыше всякого величия и распространяется свыше, заключая в Себе всякое место, превосходя всякое число и перескакивая всякую бесконечность{933}.

Оттуда же. Это величие и бесконечно, и лишено количества и числа{934}.

Оттуда же. Малым же или тонким он*[[935]]* называется по причине того, что исключает всякую массу и расстояние, потому что беспрепятственно простирается на все, хотя маленькое это и есть, разумеется, причина всего, поскольку никогда не оказывается [какого-нибудь] вида этого «маленького», в чем не могло бы быть участия [со стороны прочего]{936}.

Оттуда же. Это «маленькое» лишено количества и не содержит никакого качества, бесконечно и лишено предела, объемля все и будучи само ничем не объемлемым{937}.

Оттуда же. ...потому что оно не может ни увеличиваться, ни уменьшаться...{938}.

Оттуда же. Далее оно называется другим, так как Бог, разумом провидения, присутствует во всем, и существует как все во всем ради всеобщего спасения, пребывая в Себе Самом и в Своем тождестве{939}.

Оттуда же. [Существует] способность уподобления божественному, благодаря которой все, что производится, возвращается к Творцу; поэтому-то и следует называть его подобным Богу и замысленным по образу Божию и подобию. Но не следует говорить, что Бог подобен им, ибо даже и человек не подобен своему образу{940}.

Оттуда же. Богословие само утверждает, что Он не похож [ни на что] и не соединим ни с чем, поскольку оно говорит, что Он отличен от всего и ничто [на него] не похожее (что конечно, еще удивительнее). И, разумеется, оно не противится этому божественному уподоблению, поскольку оно одновременно и подобно<,> и не-подобно Богу. Подобно оно потому, что оно подражает по силам Ему, которому невозможно уподобляться произволу{941}.

Оттуда же. Это же потому, что относящееся к причине гораздо ниже своего Творца, и отстоит от него на бесконечных и несмешиваемых*[[942]]* расстояниях{943}.

Оттуда же<,>гл<ава> XIII. Из Себя, как бы из всемогущего корня, производя все.{944}).

Оттуда же..Не допуская его отпадения от Себя.{945}).

Из главы IV. Богословы из всех свойств специально применяют к полноте Божества саму благость, называя ее, как полагаю, божественной субстанцией{946}.

Оттуда же. Так как субстанция не может ни увеличиваться, ни уменьшаться, она, которая есть благо.{947}.

Оттуда же. Ибо из этого блага проистекает свет и образ благости; поэтому благо, являясь как бы первичной формой, выраженной в образе, восхваляется наименованием света{948}.

Оттуда же. Оно освещает все, чем допускается свет, создает, животворит, содержит и совершенствует, и есть мера субстанции, и вечность, число и порядок и т. д. Возьми пример от солнца{949}.

Оттуда же. Как сам умопостигаемый свет называется благим, свет, который исполняет всякий наднебесный дух духовным светом, отгоняет всякое незнание и отводит заблуждение душ и во что Он проникает, во всем.{950}.

Оттуда же. Следовательно, умопостигаемым светом называется то благо, которое превосходит всякий свет в качестве изначального луча и преизобилующего излияния света{951}.

Оттуда же. Это Благо святыми богословами называется также красотой{952}.

Оттуда же..Как имеющий в себе в превосходнейшей степени прежде времени изначальную красоту всяческой красоты.{953}.

Оттуда же. То же, что созерцается как благо, и есть красота{954}.

Оттуда же. Не существует ничего в субстанциях вещей, что не было бы до некоторой степени причастно прекрасному и благому, и в результате рассуждения предполагаем утверждать также и о не сущем, что и оно причастно прекрасному и благому. Ибо тогда, и т. д.{955}.

Оттуда же. Говоря кратко, все существующее существует от прекрасного и благого; и все не-существующее сверхсубстанциально существует в прекрасном и благом; само же оно есть начало всего и конец и т. д.{956}

Оттуда же, гл<ава> 8. Оно не существует, не есть само бытие (esse) для существующего, и оно не есть то, что существует; но только само его бытие также [происходит] от Того, Кто прежде веков. Ибо Сам Он есть вечность вечностей, существуя прежде века{957}.

Оттуда же, гл<ава> VIII.Поэтому скажем в итоге: и для того, что существует даже во все века, бытие происходит от Того, Кто существует прежде, и, конечно, вся вечность и время — от Него{958}.

Оттуда же.Все причастно Ему, и Оно не отходит ни от чего существующего{959}.

Оттуда же. Если что-нибудь тем или другим способом существует, то оно в том самом, который существует раньше и существует, и мыслится, и сохраняется, и прочими участиями в Нем проявляется{960}.

Оттуда же. Бог обладает [всем] наперед, чтобы существовать прежде и существовать выдающимся способом и возвышенно обладать самим бытием. Он предуставил, чтобы Он был в Себе в смысле бытия всем и сделал, чтобы всё каким-либо образом существующее держалось [этим] самым бытием. Наконец, и все начала вещей через причастность самому бытию и существуют, и существуют как начала*[[961]]*; и если ты захочешь самую жизнь назвать началом живущих как живущих и подобием подобных как подобных, и т. д.{962}.

Оттуда же. Ты найдешь, что это сначала причастно самому бытию и пребывает в самом первичном бытии; затем [ты найдешь], что начала и сущности и существуют и являются предметом участия втомилииномбытии. Если же сущности существуют благодаря этому участию в [чистом бытии], то тем более [существует в силу этого участия] то, что участвует в них самих{963}.

Оттуда же. Благость прославляется первой из причастий [из предметов участия]{964}.

Оттуда же гл<ава> X<III>. Он есть для всего и вечность, и время, и существует прежде дней и прежде вечности и времени, хотя мы можем в самом настоящем смысле называть Его и временем, и днем, и мгновением, и вечностью. Он при всем движении неизменен и неподвижен; и хотя движется, Он пребывает в себе как Творец и вечности, и времени, и дней{965}.

Оттуда же, гл<ава> XIII. Мы сказали, что Он есть жизнь всего живущего и причина самой жизни и сама жизнь и сама божественность в изначальном и божественном смысле, и единое, превосходящее в смысле причины все начала{966}.

Оттуда же, гл<ава> XV. Он полагает предел всякой бесконечности и распространяется за всякую границу. И он ничем не охватывается и не объемлется, но простирается разом на все{967}.

Оттуда же. Он и не есть единое, ни причина всего, ни одно из многого, но оно — прежде единого, и т. д.{968}

Оттуда же. Он определителен для всякого единого и множества{969}.

Оттуда же. Если кто полагает все связанным со всем, то все будет единым в целом{970}.

Оттуда же. Существует единое, которое есть как бы элемент (elementum) всего{971}.

Оттуда же. Если уничтожишь единое — не будет ни целого, ни какой-либо части, ни чего-нибудь иного в вещах. Ибо единое предварительно все вместило в себя самого и обнимает в форме единого{972}.

Оттуда же. Единое прежде конца и бесконечности и т. д.{973}

Оттуда же. Он определяет все существующее и само бытие{974}.

Оттуда же. Сверх-единое определяет сущее единое{975}.

Оттуда же. Единое сущее счисляется среди сущего. Затем, число причастно субстанции. А то единое сверх-субстанциальное определяет и единое сущее, и всякое число{976}.

В конце «Таинственного богословия». Оно не является ни чем-либо иным из того, что мыслится нами или кем-либо другим в мире, ни чем-либо из того, что не существует, ни из того, что существует{977}.

Там же. В отношении к Нему не существуют ни утверждение, ни отрицание{978}.

В письме к Гайю. Если бы кто-либо, созерцающий Бога, понял,чтоон созерцает, он созерцал бы не Бога, но нечто. «Не познаваться» и «не быть» существует сверхсубстанциально и познается сверх ума. Совершенное незнание есть познание Того, Кто выше всего познаваемого{979}.

XV. Толкование пресущественного единства Дионисия Ареопагита как Неиного. Прежде самого «прежде».

Фердинанд.Я вижу, что сказанное богословом значительно и глубоко и таково, что направляет созерцание к неизреченной божественности, образом, который, конечно, доступен человеку.

Николай.Обратил ли ты внимание, каким образом говорит он о Неином?

Фердинанд.До сих пор я это еще неясно понял.

Николай.Ты, конечно, усвоил себе, что он говорит о первой причине, которую он показал как все, то тем, то иным образом существующее во всем.

Фердинанд.По-видимому<,> так. Прошу тебя, руководи мною, чтобы вместе с тобой я увидел это самое яснее.

Николай.Разве ты, слушая то место, где он это называет единым началом, не сообразил,почемупосле этого он говорит, что сверх-субстанциальное единое определяет существующее единое и всякое число?

Фердинанд.Сообразил, и мне это нравится.

Николай.Почему нравится?

Фердинанд.Потому что хотя само единое [сущее] и близко подходит к Неиному, однако, он сознается, что еще прежде единого существует сверх-субстанциально-единое; и оно, во всяком случае<,> есть то единое, которое предшествует единому; его ты и усматриваешь как Неиное.

Николай.Ты понял очень хорошо. Отсюда, если А будет знаком для Неиного, тогда А является тем, о чем он говорит. Если же<,> как утверждает он, единое предшествует конечному и бесконечному, полагая предел всякой бесконечности, простираясь на все вместе и пребывая ни для чего неуловимым и будучи определительным и для единого и для всякого множества, то А, определяя единое, во всяком случае<,> предшествует тому единому, которое есть иное. Ведь поскольку единое есть не что иное, как единое, постольку с уничтожением А не останется и единого.

Фердинанд.Правильно. В самом деле, говоря, каким образом единое, являющееся сверх-единым, определяет само то, что есть единое, он [уже] сказал, что это единое, которое сверх единого, во всяком случае первее того единого, которое раньше единого. Следовательно, А определяет единое и все, потому что оно определительно, как он говорит, для всякого единого и множества.

Николай.Ты мог даже увидеть, каким образом богослов обращает внимание на самое «прежде», утверждая, что Бог имеет «прежде», чтобы «прежде» существовало<,> и существовало преимущественно (eminentissime). Однако, А усматривается прежде [самого] «прежде», так как «прежде» есть не что иное, как «прежде». Поэтому, раз «прежде» мыслится не иначе, как «прежде» чего-нибудь, чему оно предшествует, то А, конечно, есть в высшей степени само «прежде», раз оно предшествует всему иному. «Прежде» может быть высказано и об ином, так что существует иное, которое предшествует, и иное, которое следует. Если, следовательно, все находящееся в [бытии] последующем (in posteriori) существует, как хочет богослов, высшим образом (eminenter) в [бытии] предшествующем (in anteriori) или предшествующе (anterioriter), то в А мы во всяком случае все видим в высочайшей степени (eminentissime), поскольку оно прежде самого «прежде».

Фердинанд.Ты великолепно воспроизводишь. Обратись же к тому, каким образом говорит богослов о том, что существующий прежде век есть вечность (saeculum) вечностей, и таким же образом, полагаю, хочет он сказать обо всем. Оттого, следовательно, что Бога я вижу первично (anterioter) как само А, я вижу в Нем все, как Его Самого. Оттого же, что я вижу Бога в ином вторично (posterioriter), я усматриваю, что во всем Он есть все. Если я постигаю Егопреждевек, я постигаю, чтов Нем вечность есть Бог. Именно, прежде вечности вечность усматривается в своем начале или основании (principio seu ratione). Если я вижу Его в вечности, я вижу, чтоОн — вечность. То, что раньше я видел как Бога, то после я вижу как вечность. В самом деле, вечность, каковую я вижу в Боге как Бога, в вечности я усматриваю как вечность, что, конечно, есть не иное, как если она усматривается в качестве вторичного в нем как в первичном (ибо тогда она первична); когда же она различается в качестве первичного в нем как во вторичном, тогда она вторична.

Николай.Ты проникаешь во все при помощи того, что ты понял о Неином; и, поскольку А является для тебя началом света, ты видишь то, что в противном случае было бы скрыто от тебя. Скажи же еще об одном<:> как принимаешь ты утверждение богослова, что Бог в подлиннейшем смысле может быть назван и вечностью, и временем, и днем, и мгновением?

XVI. Продолжение интерпретации Д<ионисия> А<реопагита>. Неиное — настоящее настоящего. Диалектика мгновения, настоящего, времени и вечности.

Фердинанд.Я понимаю это согласно видению богослова. В самом деле, он видит, что во времени все временное движется временным образом,само же время остается всегда неизменным. Поэтому Неиное становится в высшей степени ясным для понимания во времени. В самом деле, в часе оно [время] есть час, во дне — день, в месяце — месяц и в годе — год; и, поскольку оно рассматривается раньше всего этого, в нем они суть оно, как и оно во всем есть все. И хотя оно во всем, что причастно времени, есть это всё, на все простирается и нераздельно пребывает со всем, его определяет и ограничивает, — у себя самого, однако, оно не менее остается устойчивым и неподвижным, не увеличивается и не уменьшается, несмотря на то, что большим время оказывается по большей продолжительности, например, в месяце оно больше, чем в дне, каковое обстоятельство происходит только от иного, что участвует в нем в большей или меньшей степени. Следовательно, по-разному пребывая вне участия, оно является предметом участия в разнообразном смысле.

Николай.Как вижу, ничто не скрывается от тебя, но надобно, чтобы ты применил свой ум ко всем словам богослова. Ведь он ничего не говорит понапрасну. В самом деле, он же утверждает, что в наиболее подходящем смысле о самом Боге можно сказать, что Он есть мгновение.

Фердинанд.Во всяком случае он так говорит. Но почему ты советуешь обратить на это особое внимание?

Николай.Мгновение есть субстанция времени. Именно, с уничтожением его — от времени ничего не останется. Следовательно, мгновение ради своей простейшей неделимости и неподверженности инобытию в высшей степени причастно А. В самом деле, если бы саму субстанциальность (substantialitas) назвать длительностью (duration) и то, очевидно, тогда легчайшим образом обнаружилось бы, каким образом она в вечности есть вечность, во времени — время, в месяце — месяц, во дне — день, в часе — час, в мгновении — мгновение, и таким же образом обо всем причастном длительности. И сама длительность не отлична от всего, что длится, и, в особенности, не отлична от мгновения или «теперь», которое длится устойчиво. Следовательно, длительность во всем есть это все, хотя она и предшествует всему, что в ней участвует. Отсюда, раз существует иное, что ей причастно, и сама она не является иным в отношении к причастному, то становится ясным, каким образомпроисходит участие в Неином при помощи вечности или, правильнее, при помощи длительности и мгновения.

Фердинанд.Мне кажется, что ты, рассуждая омгновении, хочешь говорить онастоящем(praesentia).

Николай.Я хочу, чтобыодно и то же было «теперь», мгновение и настоящее.

Фердинанд.Я вижу теперь ясно, чтонастоящее есть принцип познания и бытия для всех временных различий и разнообразий. Ведь при помощи настоящего я познаю прошлое и будущее; и все, что существует, существует через него, так как настоящее в прошлом есть прошлое, в будущем же оно есть будущее, в месяце — месяц, во дне — день и так во всем. И хотя оно есть все во всем и распространяется на все, оно, однако, ни для чего не охватно, пребывая устойчиво и будучи лишено инаковости (alteritate).

Николай.Ты прекрасно подошел к этому вопросу<,> и потому от тебя ни в каком смысле не укрылось, чтоА есть настоящее настоящего. Поскольку оно предшествует самому настоящему, так как то настоящее, которое есть не иное что, как настоящее, [уже] предполагает Неиное, которое в нем есть оно само. И так как настоящее есть субстанция времени, то ты, конечно, правильно усматриваешь, чтоА есть субстанция субстанции. В самом деле, если уничтожится настоящее, не останется и времени, но с уничтожением А невозможно оставаться ни настоящему, ни времени, ни чему-либо иному.

Фердинанд.Хорошо убедил, Отец. И я уже ясно вижу, что все сказанное самим богословом<,> освещается при помощи этого А. И всего более нравится мне утверждение самого Дионисия, что богословы почитают благость самого Бога как первую причастность, откуда я вижу, что все божественные имена обозначают причастность, которая сама не является предметом участия (in participabilem participationes), но поскольку с уничтожением А все подобное лишается и обозначения и участия, то я радуюсь тому, что причастность во всем самому А, согласно богословам, содержится первично в благости. Ведь раз то, к чему все стремится, есть предмет стремления в смысле Блага<,> то само А, без которого все прекращается, правильно называется благостью. Моисей называет Творца движением, направленным к созданию всего, так как он видит, что все благо. Следовательно, если Благо есть начало вещей, то все, без сомнения, существует постольку, поскольку оно — благо. Благо же, по Дионисию, как не отлично от прекрасного, так не отлично и от всего существующего. Имеет же оно это от самого А. Поэтому последнее в нем отражается лучше всего. Ведь если А лучше всего заблещет в чем-либо, то это последнее непременно и существует и называется как благое.

Николай.Ты видишь отчетливо потому, что ты правильно рассматриваешь все посредством А. Не обдумал ли ты также и то, каким образом, по утверждению богослова,единое есть как бы элемент (elementum) всего, а в «Таинственном богословии», однако, онотрицает, что Бог есть единое.

XVII. Неиное не есть иное<,> и потому Бог не есть нечто. Всякое нечто есть уже иное.

Фердинанд.Я могу сказать, размышлял над тем, что, по-твоему, он сказал. Прошу тебя, однако, разбери подробно, что выражается этими словами.

Николай.Полагаю, что он хотел сказать этим следующее. Подобно тому, как с прекращением единого прекращается единичное и с прекращением какого-либо элемента прекращается то, что элементом оформлено [элементированное, elementata], так с уничтожением А одинаковым образом прекращается все. В самом деле<,> оно относится ко всему внутреннее и глубже, чем элемент к элементированному.

Фердинанд.Следовательно, Давид из Динанты и философы, которым он следовал, весьма мало ошибались, когда называли Богаматерией(hylen), умом (noyn) и природой (physin), а видимый мир — видимым Богом.

Николай.Давид называет «hylen» началом тел<,> «noyn», или ум, — началом душ, «physin» же, или природу, — принципом движения, и не усматривает, чтобы они отличались между собою, как [заключенные] в начале, почему он так и сказал. Ты же теперь увидел, что А определяет все это и само существует в них, хотя и не есть что-либо из них. Потому, пусть ни это и ничто такого рода не волнует тебя в том, что богослов называет единое как бы элементом всего; но ты ошибешься, если будешь всегда возвращаясь к А и к тому, что мы допустили{980}.

Фердинанд.Достойно ты учишь и образовываешь меня. В особенности же нравится мне то, что богослов пишет Гайю, потому что это ясно и совершенно согласуется с тем, что ты говорил.

Николай.Что именно?

Фердинанд.То, когда богослов говорил: если кто-нибудь, созерцая Бога, понимает, что созерцает, он созерцает не Бога, нонечто. Поэтому, если бы Давид из Динанты увидел, что Бог есть «hylen» или «noyn» или «physin», он, конечно, увидел бынечто, но не Бога.

Николай.Удивительный ты, Фердинанд. И, конечно, еще удивительнее, если ты обдумал это также в отношении сказанного в словах, что выше.

Фердинанд.Что именно, спрашиваю.

Николай.А то, следовательно, когда он говорит: так как все мыслимое являетсячем-либо, то поэтому оно не есть Бог. Нечто же есть нечто иное. Следовательно, Бог, если бы он мыслился, во всяком случае мыслился бы не как иное. Отсюда, если Он не может мыслиться в качестве того, что обозначается при помощи «иного» и «нечто», то Он не может и мыслиться как нечто, поскольку Он не обозначается при помощи «нечто». Поэтому Бог, если бы Он созерцался, необходимо созерцался бы выше и прежде чего-нибудь иного и выше ума. Но прежде иного ничего не может быть увидено, кроме Неиного. Следовательно, ты имеешь теперь, что Неиное направляет нас к началу разумному, превосходя и предваряя и иное, и нечто, и все умопостигаемое. Богослов изъясняет это там же, и даже то, каким образом совершенное познание этого Неиного может быть названо незнанием, поскольку оно есть познание Того,

Кто превыше всего познаваемого. Вот что теперь да будет сказано так из нашего удивительного богослова. Действительно, достаточно для наших предположений того, что он высказал подобным образом для тех или иных целей.

XVIII. Интерпретация Аристотелевых апорий в смысле ненаходимости субстанции в инобытии.

Фердинанд.Теперь, если у тебя есть время, то давайте войдем в рассмотрение некоторых сторон того, что достойно написано у величайшего и проницательнейшего перипатетикаАристотеля. И так как он никоим образом не может быть совершенно неизвестен тебе, то скажи же, прошу, что хочет открыть нам философ такого размаха?

Николай.Я полагаю, — действительно то, что приводит к познанию истины.

Фердинанд.Что же он открыл?

Николай.Право, откровенно признаюсь, не знаю. Но он говорит, что существо (quidditas), объект разума,всегда искалось и никогда не находилось. Так именно он говорит в первой философии: труднее всего и обладает наибольшей двусмысленностью вопрос, является ли, как говорили пифагорейцы и Платон, единое и сущее не чем иным, как субстанцией сущего, или — нет? Или — другим субстратом, — дружбой, например (как говорит Эмпедокл), или по-другому — огнем, по-третьему — водой или по-четвертому — воздухом? То же самое говорит он и в другом месте той же книги{981}. Как сейчас, так и некогда и всегда ищется и всегда подвергается сомнению, что такое самое сущее, т. е. что такое субстанция. Ведь одни говорят, что оно есть единое, другие — что многое.

Фердинанд.Во всяком случае, слова великого философа достойны уважения. Сделай же так, чтобы мы проницательным взором вошли в эти речи философа.

Николай.Попытаюсь, сколько нужно. Я соображаю, почему он ищет, что единое и сущее естьне иноечто, как субстанция сущего, и как он разыскал субстанцию вещей при помощи Неиного. В самом деле, он увидел, что субстанция не есть иное что-нибудь; и поэтому он усомнился о сущем, о едином, о дружбе, о воздухе, о воде и обо всем, является ли что-нибудь из этого субстанцией вещей, раз все это он воспринимал как нечто иное. Он, следовательно, предположил, что субстанция вещей существует и что не существует их много. Сомневался же он, как и все другие, в том,чтоона собой представляла бы. Давая ей разнообразные наименования, он столкнулся в своих исканиях со всеми [другими], стараясь узнать, была ли она кем-либо хорошо названа. И, наконец, для него оказалось, что никто не назвал ее хорошо. Именно, кто бы ни назвал ее, называл нечто иное или иное что, а не само простейшее существо (quidditas) вещей, относительно которого он, во всяком случае<,> видел, что оно не может бытьчем-либо иным. И в этом он, конечно, не ошибся, но здесь он, как и другие люди, остановился, так как он видел, что всякий разумный способ стремления к овладению столь желанным и приятным знанием удовлетворяет меньше всего.

Фердинанд.Вижу, что с философом случилось то, что ты предсказывал.

Николай.Что же?

Фердинанд.А то, что ищущий увидеть, какова субстанция видимого, при помощи зрения ища ее среди видимого, не обращает внимания на то, что он первично (anterioriter) воспринимает свет, без которого он не мог бы ни искать, ни находить видимое. Если же он обратился бы к нему, то он перестал бы искать его в чем-либо ином. Именно так и случилось с философом: когда он искал умом существа (quidditas) вещей, ему явился свет, обозначаемый при помощи Неиного, потому что без него он [ничего] не нашел бы. Впрочем, сам он не думал, чтобы свет, само Неиное, было иным в отношении к искомому. Но так как он посредством Неиного искалиное, то он и нашел только иное в отношении к иному, почему в процессе искания он и ушел отсюда значительно дальше.

Николай.Ты говоришь правильно. Действительно, если бы он обратился к самому свету, который он видел умом как среду для искомого принципа своего пути и даже как цель, то он, конечно, не уклонился бы с пути и сократил бы столь большие труды. В самом деле [было бы хорошо]<,> если бы он сказал: «Я, во всяком случае, яснейшим образом вижу, что существо (quidditas) вещейне может быть чем-либо иным, потому что как оно было бы существом вещей, если бы оно было иным? Ведь иное отрицает искание самого себя; если же надлежит быть Неиному, оно, конечно, должно быть неиным в отношении всего иного. Но то, что не должно быть иным в отношении ко всему иному, без сомнения, не может быть названо как-либо иначе. Следовательно, оно по праву должно именоваться Неиным. Отсюда, если А, обозначается через неиное, то А в настоящем смысле и будет искомым».

XIX. Продолжение. Ограничение этой интерпретации.

Фердинанд.Было бы хорошо, если бы он думал так, как ты говоришь. Он, по крайней мере, освободил бы себя и нас от большого труда. Он именно передал бы это сокровенное в самых нетрудных, ясных и немногих словах. И не имел бы он нужды ни в многотрудной логике, ни в трудном искусстве определения, которое, хотя муж тот занимался исследованиями с величайшим напряжением, все же не могло привести к совершенству. Устранились бы также затруднения относительно родов и идей [видов], и различия в мнениях, и он со славою завершил бы человеческое знание.

Николай.Ты обнаруживаешь исключительное расположение к философу, достойному, во всяком случае, уважения и который был, по-видимому, наделен самым светлым рассудком. Быть может, то же самое могло бы быть сказано о всех спекулятивных (speculativis) философах, потому что трудна та легкость, которая направляла бы спекулятивных [мыслителей] к истине, несомненной для всякого умного видения, и короче и искуснее которой, по моему мнению, ничто не может быть ни преподано, ни воспринято, и которая одна совершенна, к чему ничего не возможно прибавить человеку. Она именно направляет видение к началу, чтобы созерцающий при этом услаждался, непрерывно окормлялся и возрастал. И невозможно найти никакого другого, абсолютно совершенного и полного предания. Ведь все, что не зрится остротой умных очей, но исследуется рассудком, еще, однако, не пришло к последней достоверности, хотя бы и казалось, что оно весьма приблизилось к истине. Последняя же из всего частичного собранная достоверность есть видение.

Фердинанд.Все, что ты говоришь, совершенно существует так. Действительно, кажется, что этот философ в течение всего своего времени старался извлечь из рассудка (ex ratione) путь или искусство достигать субстанцию вещей, и не пришел ни к одному [пути и искусству], который был бы удовлетворителен. Ведь даже и сам рассудок не простирается на то, что предшествует рассудку, и тем более никакие искусства, произведенные рассудком, не могут указать путь тому, что неизвестно никакому рассудку.Этот философ с полной достоверностью уверовал, что утвердительный [метод] противоречит отрицательномуи что это, ввиду несогласия, не может быть высказано одновременно об одном и том же. Но это он высказал путем рассудка, который мог бы делать правильные заключения об этом самом в следующем виде. Если бы кто-нибудь спросил у него, что такое иное, он, во всяком случае<,> мог бы правильно ответить: оно есть не что иное что, как иное; и если бы спрашивающий далее прибавил, почему оно есть иное, он, как и раньше, без сомнения, был бы в состоянии ответить: потому, что оно не иное [что], как иное. Таким образом, он увидел бы, чтоНеиное и иное не противоречат себе как несогласные. И он усмотрел бы, что то, что он называет первым принципом, по способу показания недостаточно для истины, которая созерцается умом превыше рассудка.

Николай.Хвалю сказанное тобой и прибавляю, что он также идругим способомсам преградил себе путь к созерцанию истины. Именно, он утверждал, чтоне существует субстанции субстанциии принципа [для самого] принципа, как мы этого коснулись выше. В самом деле, он сказал бы таким образом, чтоне существует противоречия противоречия. Однако, если бы кто-нибудь спросил его, неужели он не увидел в противоречащем противоречия, он<,> по справедливости, ответил бы, что видит. Затем, если бы его спросили, что если он предварительно (anterioriter) видит то<,> что им усматривается в противоречащем, как причину раньше действия, неужели он и тогда не видит противоречия без противоречия, он не смог бы отрицать того, что это действительно так. Именно, как в противоречащем он усматривает, что противоречие есть противоречие противоречащего, так он мог бы увидеть, что вышеуказанное противоречие есть противоречие прежде противоречащего. Таким же точно образом видит и богослов Дионисий, что Бог есть противоположность противоположногобез [самого] противоположения, поскольку самой противоположности ничто не противополагается прежде [наличия] противоположного. Но хотя этот философ погрешил в первой, или умной<,> философии, он, однако, написал много достойного всяческой похвалы в рассудочной (rationali) и моральной философии. [Впрочем], поскольку это не относится к настоящему рассуждению, то об Аристотеле достаточно и сказанного.

ХХ. Прокл о Неином.

Петр Бальб Пизанский.Я слушал, Отец, как ты с Фердинандом приводил многое весьма для меня приятное, но больше всего я изумлен цитатами из книг великого богослова Дионисия. Именно, когда я на этих днях переводил с греческого на латинский в книге платоника Прокла о богословии божественного Платона, я нашел в нем то же самое, выраженное как бы тем же образом и способом. Поэтому-то я и хотел бы услышать от тебя нечто о «богословии Платона».

Николай.Известно, что твой Прокл, Петр, по времени был после Дионисия Ареопагита. Но видел ли он написанное Дионисием, неизвестно. Однако ты расскажи более подробно, в чем они согласны между собою.

Петр. Как Дионисий говорит обедином, которое после просто единого, так утверждает и Прокл в своем изложении Платона{982}.

Николай.Все мудрые обыкновенно стремились высказать о начале вещей одно и то же, но разные по-разному выражали это самое. Платон, которого так превозносит Прокл, как бы некий вочеловечившийся бог, попытался, всегда взирая на предшествующее, увидеть субстанцию вещей прежде всего именуемого. Отсюда, когда он видел, что телесная и делимая вещь не может н<и> существовать сама из себя, ни сохранять себя саму по причине своей слабости и текучести, он и усмотрел прежде нее душу, прежде души интеллект и прежде интеллекта — единое. При этом последующее существует по причастию к предыдущему. Следовательно, первое, по причастию к которому существует всё, что существует, оказывается прежде интеллекта, поскольку отнюдь не всё причастно [первому только] путем интеллекта. Стало быть, интеллект не достигает того, что прежде или старше его самого, если воспользоваться его [Платона] собственными словами{983}. Поэтому, полагаю, Платон воспринял в своем уме субстанцию, или начало вещей<,> путем откровения тем способом, которым, по слову апостола к Римлянам, «Бог открыл им Себя»{984}. Это откровение я принимаю наподобие света, который при помощи себя самого являет себя зрению. Он усматривается и познается только так, что Сам являет Себя, поскольку Сам Он прежде и выше всего видимого и поэтому — невидим. Платон кратко выражает это положение дела в письмах{985}, говоря, что Бог являет Себя только тому, кто прилежно и постоянно ищет Его, что и Прокл снова принимает в комментариях на «Парменида». Стало быть, предполагая это правильным, он утверждает, что душа, которая путем созерцания всего, что позже нее самой, охватывает всё в себе душевно (animaliter), взирает как бы в живом зеркале на всё, что участвует в ее жизни и что через нее живет и существует как живое (vitaliter). И так как это существует в ней, то она в своем подобии восходит вверх, к первейшему, как рассказывает об этом Прокл в его [Платона] «Богословии».

Петр. Прошу тебя, разъясни сказанное тобой, именно что он утверждает то же самое, что ты раньше рассказал о Неином.

Николай.Это без труда сделается ясным тому, кто начнет размышлять. В самом деле, по его словам, необходимо, чтобы причина всего была предметом участия для всего. Поэтому само единое (о котором он говорит, что он<а> прежде единого, существующего от не<е>) не есть иное, поскольку единое есть причина этого последнего. Отсюда, причину самого единого сущего он потому именует единым [одним], что она выражает не иное*[[986]]*. Отсюда же, подобно тому<,> как причину единого сущего он называет единым, так и причину сущего он называет сущим, и субстанцией — причину субстанции и обо всем, при помощи чего дается познание, он говорит таким образом: всё, что существует и именуется, имеет то, что существует и именуется, от целокупной (omni) причины, которая во всем существующем есть то, что существует и именуется, и не есть иное. Ты видишь, следовательно, что она предшествует всем именам, которые он называет именами наименованного, подобно тому, как [абсолютное] единое существует прежде единого, существующего и именуемого как единое. Поэтому она и вменяется в причину, для обозначения того, что причина не отлична от того, что подверглось действию причины. Во всех именах она, следовательно, и есть Неиное, которое [именуется] означается.

Петр. Я вижу, Отец, что это не допускает сомнения. Но, обращаясь к термину «Неиное»<,> я все же не могу постичь умом, что это такое.

Николай.Однако, если бы ты мог его понять, оно, во всяком случае, не было бы принципом всего, обозначающим всё во всем. Ведь всякое человеческое понятие (conceptus) есть понятие чего-либо одного. Но Неиное существует прежде понятия, поскольку понятие естьне иноечто, как понятие. Поэтому, назовем само Неиноеабсолютным понятием(conceptus absolutus), которое, конечно, усматривается (videtur) умом, но не конципируется (concipitur).

Петр.Следовательно, Неиное, которое не является иным в отношении чего-либо, но есть во всем всё, — разве оно во всяком понятии не есть всё?

Николай.Непременно. Поэтому поскольку всякое понятие естьне иноечто, как понятие, постольку во всяком понятии, что бы ни конципировалось, существует Неиное, хотя и остается, конечно, на месте самое понятие, которое конципируемо и есть само Неиное.

XXI. Неиное — первопринцип знания.

Петр.Меня довольно смущает это «как», когда ты говоришь в целях определения: земля есть не что иное,какземля. Хотелось бы поэтому, чтобы ты это объяснил.

Николай.Во всяком случае, ты ясно видишь истинность того определения земли, когда говорят: земля есть не что иное, как земля, и ложность этого: земля есть иное, чем земля.

Петр. Вижу.

Николай.От чего же, стало быть, зависит истинность определения?

Петр. Я ясно замечаю, что это «как» существует, как в истинном, так и в ложном определении. Поэтому-то я и не могу сказать, что истинность зависит от этого «как»; но скорее она зависит от самого «Неиного».

Николай.Прекрасно. Значит, это «как» не участвует в определении. Оно, следовательно, и не будет тебя смущать.

Петр. По какой же причине оно приставляется?

Николай.А потому, что ононаправляет видение. В самом деле, когда я говорю, что Неиное есть не что иное, как Неиное, это «как» просто направляет видение на Неиное, так как [последнее] — прежде иного. Когда же я говорю: иное есть не что иное,какиное, тогда оно направляет видение на Неиное, поскольку в ином присутствует иное. И когда говорю: земля есть не что иное,какземля, оно направляет взор на Неиное [постольку], поскольку в земле есть земля. И равным образом — обо всем.

Петр.Очень хорошо. Теперь я, значит, вижу, что на вопрос, что такое земля, тот ответ, что земля есть не что иное, как земля, выражает заострение (aciem) ума, при помощи чего ум видит, что принцип всего, обозначенный через Неиное, определяетземлю, что Неиное в земле естьземля. На вопрос же, почему земля есть земля, надлежит отвечать: потому что она естьне что иное, как земля. Ведь земля оттого есть земля, что ее принцип или причина в ней есть она сама. И если, таким образом, спрашивают, откуда земля имеет то, что она есть земля, — надлежит, без сомнения, ответить, что она имеет это от своего собственного принцип, или от Неиного. То, что она есть земля, она имеет, следовательно, от того, от чего она является не иным чем, как землей. Поэтому, если спрашивается, от чего добро имеет то, что оно есть добро, можно ответить, что от того, что не есть иное по отношению к добру. Именно, поскольку добро не имеет того, что оно есть добро, от чего-либо иного по отношению к добру, — совершенно необходимо, чтобы оно имело это от того, что не есть иное, чем добро. Так земля имеет то, что она — земля, от того, что не есть иное в отношении земли. И так о каждом. Таким способом я усматриваю все предварительно (prioriter) в принципе, который есть Неиное. И он самым простым и абсолютным (absolute) образом обозначается посредством Неиного, так как А не есть иное в отношении к чему-нибудь. Поэтому философы применяют к нему причину, прообраз, форму, идею, вид (species) и подобного рода имена, как ты раньше заставил меня это увидеть.

Николай.Ты подошел, Петр, и видишь, что принцип всего обозначается посредством Неиного, и потому он не иное в отношении к чему-либо и во всем есть все. Но теперь ты возвратись к Платону, намерение которого во всяком случае заключалось в том, чтобы принцип, который есть все, созерцать во всем. Отсюда ему и казалось, что все, что может быть иным, как, например, фигура, имя, определение, рассудок, мнение и тому подобное, никоим образом не раскрывает существа (quidditatem), так как сущность (essentia) и существо (quidditas) вещей предшествует всему этому. Значит, предварительно (anterioriter) к тому, что является иным, неустойчивым и изменчивым, он увидел, что она, предшествующая, конечно, иному, оказывается субстанцией всех субстанций и существом всех существ, будучи, как все во всем, тем самым, что обозначается через Неиное. Следовательно, он увидел, что у самого первого само оно есть все и от него все проистекает как от источника или причины и ради него.

Петр. Платон открыто пишет это о себе самом в письмах, но прибавляет, что все первично существует у первого царя, вторично у второго и третично у третьего{987}.

Николай.Он увидел различные модусы существования вещей. В самом деле, прежде иного усмотрел он простейший принцип, в котором все, что ни есть, видится в ином, иначе в нем же самом — как Неиное. Ведь когда я переношусь от земли, относительно которой при помощи рассудочного взора я вижу, что она есть нечто иное — по отношению к не-земле (или к небу, к огню) переношусь к рассмотрению еев принципе, то я [уже] не вижу тогда, что она отлична от не-земли, потому что я вижу тогда, что она есть тот принцип, который уже не есть иное в отношении к чему-либо, — не потому, чтобы я созерцал ее более совершенным способом, чем раньше, но — самым ценным и самым истинным. Ведь тогда усматривается всякая вещь точнейшим образом, когда видится Неиное. Действительно, кто видит землю так, что видит само Неиное, тот рассматривает ее самым точным образом. Это и значитсозерцать существо самого существа(quidditatis quidditatem)и всего. Именно одно — созерцание существа земли, которое интеллект видит отличным от существа воды или огня, и это существо — после Неиного, так как оно является отличным от иного. И этот способ существования существа — вторичный, или интеллектуальный. Но есть третий способ существования, каким душевно пользуется душа, различающая одно от другого так, что вещь или существо вещиощущается, что, быть может, и хотел сказать Платон или нечто еще более глубокое. Платон, действительно, раскрыл это свое сокровенное и тайное возможно кратко и скромно и немногими словами побудил к исследованию проницательнейшие умы многих.

XXII. Согласие философов. Бог — невидимое в видимом.

Аббат Иоанн Андрей. Я слышал от тебя, Отец, часто и прежде, и, в особенности, сейчас, как ты раскрываешь перед нами созерцания твоего ума, а именно, что ты направляешь его на то первое, что, воистину, является всем во всем, ранее чего не может быть ничего помыслено<,> и что ты называешь Не-иным. Ты утверждаешь, однако, что это первое видится прежде всего именуемого.Это кажется мне совершенно противоречивым.

Николай.Ты хорошо помнишь слышанное, отец аббат. Но я не говорю, что Неиное есть имя того, название чего выше всякого имени. Но посредством Неиного я открываю тебе об этом первом имя, принадлежащеемоему понятию(conceptus); и мне не попадается более точно выражающего мое понятие имени о неименуемом, которое воистину ни от чего не является отличным.

Аббат. Я удивлялся бы, каким образом то, что ты видишь прежде и выше всякого иного, не является иным (так как иное, очевидно, противоположно этому Неиному), если бы почти того же не говорил также Платон в «Пармениде» и комментатор Прокл не разъяснил это сомнительное место. И если, рассуждая об едином и другом, Платон, как и Прокл, утверждают невозможность того, чтобы Неиное было другим в отношении другого, то ты<,> посредством более точного выражения твоего понятия при помощи Неиного, заставляешь меня ясно видеть, что Неиное не может быть иным в отношении к иному, будь последнее что-нибудь именуемое или неименуемое. Ведь Неиное определяет все таким образом, что оно есть все во всем. Однако Дионисий Ареопагит говорит также, что Бог называется «другим», а это отрицается в «Пармениде».

Николай.Я думаю, ты помнишь утверждение Платона, что определение не достигает «что» вещи, так как оно располагается вокруг существа (quidditati), как разъясняет это Прокл. Следовательно<,> это не происходит таким образом, когда Неиное определяет себя и все, потому что этот существенный принцип (quidditativum) не так определяет, как если бы кто-либо ограничивал или определял треугольную поверхность путем обведения ее линиями, но так, что он как бы устанавливает [самую] поверхность, называемую треугольником. Но что Платон и Дионисий не противоречат себе, ты, конечно, сам видишь из следующего. Дионисий ведь рассуждает об этом «другом» так, как мы вообще говорим: «приятель, это — друг я»*[[988]]*, конечно, не по причине разделения, но по причине соединения, и для выражения такой, сказал бы я, сущности (essentiam), чтобы она была всем во всем, как он сам разъясняет. Неиное имеет в виду и Платон.

Аббат. Я вижу ясно, что определение, о котором ты говоришь, единственно истинное и существенное (quidditativam), не есть то, которое Платон называет недостаточным и ущербным. И обращая больше внимания, я глубоко изумляюсь, как этот способ насколько известнее, яснее и легче, настолько же он дальше и отрешеннее от всякой темноты и сомнительности. Поэтому раз никто не может сомневаться в столь большой истинности этих твоих определений, что более истинных не может и быть, то, поистине, в них самих доподлинно просвечивает существо вещей. Но что ты скажешь об Евангелии, где читаем, что, по словам Иоанна Крестителя, больше которого нет никого среди рожденных женами, Бога никто не видит никогда и что это открыл Сын Божий, Который в том же Евангелии именуется истиной.

Николай.Действительно, я утверждаю, что оно, это Неиное, невидимо никаким способом видения. Ибо, если бы кто и утверждал, что он видел его, то он, во всяком случае, не мог бы выразить виденного. В самом деле, каким образом может быть видим Тот, Кто — прежде видимого и невидимого, — если только не так, что превосходит все видимое, которое без Него [даже] совсем не усматривается? Отсюда, поскольку я вижу, что оно не есть ни небо, ни отличное от неба и вообще не есть ни иное, ни иное в отношении иного, то я не вижу Его, как бы зная, вместе с тем, что вижу. В самом деле видеть то, что я отношу к Богу, не значит видеть видимое, но значит видеть в видимом невидимое. Подобно этому, когда я усматриваю истинность того, что никто не видит Бога, то тогда я поистине вижу, что Бог превыше всего видимого, есть не иное в отношении ко всему видимому. И я вижу, что эта актуальная бесконечность (actualem infinitatem) превосходит всякое видение, что она — существо всех существ (quidditatum), что она совершенно невидима, ибо видимое или объект (obiectum) есть иное в отношении способности [видения]. Бог же, который не может быть иным в отношении к чему-либо, исключает всякий объект.

XXIII. Бог есть видение видения, а это есть определение и себя и иного. «Неиное» лучше, чем «добро». Моисей.

Аббат. Не следует удивляться, что Бог есть невидимый Творец, если мы видим удивительные создания разума в государственных сооружениях, кораблях, науках, книгах, произведениях живописи и в прочих бесчисленных вещах, самого же интеллекта мы не прикасаемся чувством зрения. Бога же поэтому мы видим в Его творениях, хотя Он и остается для нас невидимым. Так небеса и земля являются созданиями Бога, Которого никто никогда не видел.

Николай.Само зрение не видит себя, хотя в ином, которое оно видит, оно касается себя как видящего. Но то видение, которое есть видение видений, не достигает различения в ином, так как оно прежде иного. Следовательно, раз оно видит прежде иного, то в этом видениионо не есть одно видящее, другое видимое и еще другое — видение, происходящее от двух первых. Ясно поэтому, что Бог, Который называется Видящим (theos) от theoro (или «вижу»), есть это видение прежде иного, каковое видение только тогда мы можем видеть совершенным, когда онотроично; и ясно, что видеть бесконечное и неопределимое в ином, это есть видениеНеиногов отношении к иному. Поэтому мудрые говорят, что Бог видит себя и все единым и невыразимым взглядом, так как Он есть видение видений.

Аббат. Кто же не увидел бы истины, которую ты только что показал, как видимую тобой. Конечно, кроме лишенного умственной проницательности никто не отрицает, что Бог, Который есть принцип прежде иного и всего, лишен зрения, Он, Который безусловно прежде всякого лишения. Если же Он не лишен зрения, но ради этого называется Видящим (theos), то Бог имеет совершеннейшее видение, усовершающее и определяющее и Себя Само и все способом, который ты только что разъяснил. То же, что Бог имеет, это — раньше иного. Следовательно, видение, которое есть и Видящий (theos) триединый, видит, конечно, Себя Самого и иное не разными видениями, но тем видением, которым Он созерцает Себя и все одновременно.Такое видение есть определение. Ибо видение это не имеет действие от иного, как<,> например<,> у нас, способность движет объектом, но видение Его есть ужеустановление(constituere), как, по слову Моисея, Богувидел, что свет сотворен хорошо*[[989]]*. Свет, стало быть, есть не что иное, каксвет, являющийся видимым светом посредством зрения, которое есть Неиное. Отсюда, одним актом рассудка я вижу, что все, что есть, есть не иное, чем то, что есть, так как зрение, которое есть не иное, не видит иного в отношении себя. Остается, чтобы я услыхал от тебя о добре, которое Моисей предполагает, говоря: Бог видит, что оно — добро, и тотчас сотворил его.

Николай.В комментариях на «Парменида» ты, конечно, прочитал, что Бог подобным же образом называется благим и единым, что, по мнению [Прокла], одно и то же, так как эти свойства все проникают. И если бы он сказал «так как Бог есть все во всем», то Ему должно быть приписано такое имя, которое мы усматриваем как присущее всему в центральном смысле. Благо же [как раз] отражается во всем. Все любит свое бытие, ибо оно есть благо, поскольку любимое само по себе — благо и желанно. Поэтому, когда Моисей хочет описать устроение мира, в котором воочию раскрылся бы Бог, ради этого устроения, он называет благими отдельные создания, чтобы мир был совершенным откровением Божией славы и мудрости. Следовательно, то, что Бог увидел в Себе прежде иного, как благое, переходит в устроение мира, как благое. Бог же, вследствие того, что увидел благое прежде иного, во всяком случае Сам не был иным в отношении к нему. Поэтому, если бы кто-нибудь смог бы созерцать чистое благо, как оно есть само Неиное, тот, конечно, видел бы, что никто не благ<,> кроме одного Бога, Который существует прежде не-блага*[[990]]*. Ибо все иное, как иное, могло бы существовать иным образом. Поэтому в отношении его меньше всего оправдывается само благо, так как Неиное не может быть иным образом. Но ты обрати внимание на то, каким образом благо соответствует принципу (так как благо не предшествует) и Неиное предшествует иному и согласуется с принципом: благо, которое высказывается о принципе, есть Неиное, точнее, однако, — имя Неиного на том основании, что оно определяет и себя и благо.

Аббат. Подумай, так ли то, что благо предшествует не-благу, в то время как, по Платону,не-сущеепредшествует сущему, и вообще, отрицательное высказывание предшествует утверждению?

Николай.Когда говорится, что не-сущее предшествует сущему, то это не-сущее, по Платону, разумеется, лучше сущего, и только таким образом отрицание предшествует утверждению. Потому именно предшествует, что оно лучше. Поистине не-благо не лучше блага, откуда поэтому предшествует благо, и благ один только Бог, ибо нет ничего лучше блага. Благо же, поскольку оно оказывается отличным от не-блага, не есть точное имя Божие. Поэтому оно отрицается в отношении к Богу, как и все другие имена, ибо Бог не есть иное ни в отношении к благу, ни в отношении к не-благу, ни вообще в отношении к чему-нибудь именуемому. Вот почему обозначение «Неиное» более точно направляет к Богу, чем «благо».

XXIV. «Дух духов» и теория несложности. Заключение.

Аббат. Я вижу теперь самым ясным образом, почему учитель истины говорил, что только Бог благ*[[991]]*. Но ты, Отец, прошу тебя, прибавь к этому еще одно: почему тот же учитель называет Богадухом духов, и мы перестанем затруднять тебя.

Николай.Он говорит, что Бог есть дух, потому, что Он, как бестелесный, не заключен в пространстве, наподобие тела. В самом деле, бестелесное существует прежде телесного, непространственное — прежде пространственного, несложное — прежде сложного. Ибо во всем сложном не усматривается ли только простое, или несложное? Ведь сложное говорит относительно себя о своем несложном принципе. Ведь если бы в сложном усматривалось сложное и в этом последнем сложном опять сложное, тогда следовало бы, что«одно» более сложно, а «иное» — менее. Наконец [все равно] пришли бы к несложному, так как слагаемое прежде сложного. Ничто ведь сложное не составляется из самого себя. Следовательно,должно существовать несложное слагаемое, которое прежде части, прежде целого, прежде мира и прежде всего; и в нем все существует предварительно (anteroiriter) и несложно.Поэтому в сложном усматривается только несложное. Так, ум прежде сложной линии созерцает несложную точку, потому что точка есть знак, линия же — обозначенное. Что же усматривается в обозначенном, как не знак, — раз знак есть знак обозначенного? Поэтому начало, середина и конец обозначенного есть знак, или [начало, середина и конец] линии есть точка, движения — покой, времени — мгновение и вообще делимого — неделимое. Я, однако, не усматриваю неделимое в делимом, как в качестве его части, потому что часть есть часть целого, но в делимом я вижу само неделимоепреждечасти и целого и вижу его не отличным от него. Ибо если бы я не видел его, я вообще ничего бы не видел. Следовательно, когда затем я вижу в нем иное, я вижу [здесь] только Неиное. Поэтому Бог естьдух духов, и Он прежде всяких духов созерцается через Неиное. С уничтожением этого не может пребывать ни дух, ни тело, ни вообще что-нибудь именуемое. Подобно тому, как холод может быть назван духом по причине своей невидимости и активности, которая ощущается в холодном или во льду, и с уничтожением его прекратит существование лед (потому что с исчезновением замораживающего и леденящего духа перестает быть и лед), подобно этому: с прекращением в сложном связующего духа прекращается сложное; с прекращением духа, образующего сущность (essentiante), перестает быть сущее; с прекращением же духа различающего и разделяющего или, чтобы выразиться точнее, духа неинакующего (non aliante) равным образом прекращается все, так как дух, который создает все во всем, дух, посредством которого каждое есть не иное, чем что оно есть, именуется мною Неиным. Он есть дух духов<,> поскольку всякий дух есть не что иное, как дух; и этот дух, поистине, постигается только в духе или в уме. Только этот дух разумной твари, называемый умом, может созерцать истину. В самой же истине он видит дух, который есть дух истины, который относительно всего истинным образом достигает, чтобы оно было тем, что оно есть. И как он видит его, так же и поклоняется ему, т. е. в духе и истине.

Аббат. Ты, Отец, привел меня к Духу, которого я созерцаю как Творца всего, как созерцал пророк, говоривший Творцу: «Пошли Духа Своего, и — сотворят<ся>»*[[992]]*. И как если бы желающий льду просил прислать духа, веющего леденящим дыханием, таким же образом [можно сказать] и далее и обо всем желаемом. [Ты достиг и того], что я вижу наш дух как образ того духа. Ведь дух тот, который от своей силы простирается на все, все исследует и творит понятия подобия всего; творит, говорю, ибо подобия вещи в понятиях он создает не из чего-нибудь иного, как и Дух, который есть Бог, не создает существа (quidditates) вещей из иного, но из Себя Самого или из Неиного. Поэтому, как Он не есть иное в отношении к чему-нибудь творимому, так и ум не отличен от мыслимого им. Я хорошо вижу также, что в одном уме, более отрешенном от тела, дух Творца совершеннее отражает и создает более точные понятия. Однако, если твоим намерением является не что иное, как увлечь нас вместе с собою и вести на путь созерцания Первого, которое есть все во всем, то, поскольку на этом пути один идет быстрее другого в смысле понимания, я поэтому в дальнейшем дам тебе больше покоя. Нас удовлетворяет твое руководство, которым ты стремился направить нас к самому началу, определяющему себя самого и все, бывшему предметом искания всегда до сих пор и всегда достойному искания в дальнейшем. Будем в подлинном смысле держаться пути, который ты нам открыл посредством Неиного. И я благодарю тебя за всех вечно, и мы всегда будем благодарить до тех пор, пока не увидим в Сионе лицом к лицу Бога богов, вечно благословенного.