Существуют такие мгновения в жизни, такие дни и даже часы, когда вступает в действие неписаный закон, запрещающий молчать. Тогда отходят на задний план многие вчерашние пристрастия и антипатии. Нет, они не уходят вовсе, но и не просто отодвигаются на время. Они как бы испытываются временем — на верность той же жизни, какая принадлежит всем людям без изъятия, на верность отдельному человеку, непохожему на остальных, этой–то непохожестью живому.

Для нас таким испытанием явились события истекших дней. Правда, на первый взгляд в том, что произошло (и происходит), нет ничего сверх обычного. На памяти и более страшные «эпизоды» с неизмеримо большим числом жертв. Но в нынешних есть нечто, заставляющее сказать себе: дальше некуда. И спросить себя: не та ли это капля, которой суждено переполнить чашу?

…На исходе второе тысячелетие с того рубежа, от какого в обиход людей вошло само понятие «человечество». Вошло именно потому, что древнему наказу: не убий (не убий своего, близкого племенем и речью) — был придан тогда новый смысл: не убий любого. Какая сложная судьба у этих слов. Их запрещали, чтобы затем ими освящать — и новые посулы, и новые табу, и мятежи, и казни. Их оспаривали и переиначивали, этим сохраняя. И все дальше уводили от первых слов, тем подтверждая переломную сущность их. Каков же итог? Он разный. В итоге — высокие творения и катастрофы. Имена, которые не забыть. И также какие хочется не вспоминать, но не дано, ибо забывать их опасно. В итоге — мысли: за и против человечества. В итоге — кровь, пролитая за и против.

Неужели все это — зря?

Если измерять то, что предстоит, тем, что мы видели и пережили в последнюю неделю, приходишь к заключению, колеблющему всякую надежду. В самом деле, что перед нами — злостное ли это, с обеих сторон, нарушение международного права? Выкидыш ли это «холодной войны», совокупившей «обыкновенный» террор с «обыкновенной» вылазкой в чужой дом?

Нет, нарушением права, норм мирового сообщества тут не отделаешься, ибо право это, нормы эти оттого и нарушены, что здесь и не здесь нарушаются изо дня в день. Нет, это уже не «холодная война». Это вообще уже не война. Это — убийство. Снова — убийство: вторичной первозданностью своей.

Убийство наступает с разных сторон и окружает людей повсюду. Все дальше раздвигает оно свои пределы, путешествуя изнутри отдельных государств и миров вовне и вновь возвращаясь извне вовнутрь. И кажется — нет уже на него никакой управы, кроме силы, которая сама по себе способна лишь умножить ненависть и страх, совместно готовящие новые и новые убийства.

Мы знаем, сколь остры проблемы, встающие ныне перед разными странами и народами, — проблемы, диапазон которых простирается от хлеба насущного до опасностей и невзгод, порождаемых лавиной технических новшеств. Выживание и развитие стали в равной мере камнем преткновения для людей. Такого не было в прошлом. К этой одновременности, к этому несовпадению и даже несовместимости задач и нужд никто не готов в отдельности, ни одна держава, ни одно из идейных течений, ни одна из научных школ, ни одна из религий. В зазор этот с неизбежностью устремляются страсти и вожделения, унаследованные от веков избирательного прогресса и неравенства.

Трудно удержаться от признания: человек слаб перед лицом вызова, в свете которого все мы и жертвы и виновники происходящего.

Но слабость не оправдание, как и сложность Мира не аргумент в пользу покушения на жизнь, совершает ли его отдельный человек или государство, вызывается ли оно отчаянием или жаждой возмездия, прикрывается ли законом или сам закон превращается в орудие человекоуничтожения (внезапного либо действующего исподволь, открытого либо тайного).

Не преувеличение, не домысел — все жизненные коллизии Мира уперлись сейчас в одну точку: в необходимость остановить убийство. Пока не поздно — преградить дорогу ему. Все законы наций и все помыслы духа должны сойтись на этом. Такова современная «нюрнбергская» норма. Она затрагивает всех, от нее не волен уклониться никто.

У нынешних событий есть и особый аспект — они последовали за Женевой. Сейчас еще рано судить, сколь обоснованы были надежды, которые повсеместно пробудила встреча руководителей двух мировых держав, и могла ли она действительно стать вехой во взаимном выяснении возможностей и условий сближения, ведущего к демонтажу ядерно–ракетного мира. Очевидно одно: шансы такого сближения в эти апрельские дни резко снизились. Мы не располагаем сведениями, позволяющими с достоверностью выяснить причины поворота, инициатором которого в данном случае был президент США. Входило ли это в его сценарий Женевы или явилось результатом давления разнообразных сил — внутриамериканских и внешних, равнодействующей геополитического атавизма и бессилия удержать Мир 1980–х в рамках, установленных в момент окончания второй мировой войны? Конкретный анализ очень важен, но все–таки недостаточен. Сегодня уже недостаточен. Сегодня вопрос о причинах этого поворота не может не ввести в широкий круг проблем, которые не только не решить в один присест, но даже не сформулировать сразу — на языке, понятном всем и достаточно точно употребляемом. Еще только в зародыше этот новый язык, еще долог путь к взаимности в понимании, а события торопят, угрожая непоправимыми и необратимыми следствиями.

Чем помешать худшему? — вот первый вопрос, за которым сразу же встает следующий: можно ли воспрепятствовать обвалу, не двигаясь вперед? Если нет сейчас неотложнее и всеобщней задачи, чем уберечь жизнь на Земле, то нельзя не видеть и иного — человек не может жить ради голого самосохранения. Отнимите у него цель, и он погибнет и без ядерного пожара. Но и единственность цели — химера, способная губить и погубить. Каков же выход? Нет рецепта, пригодного для всех. Но есть единая ответственность. И она диктует: вопреки всему вчерашнему (более давнему), вопреки всем фактам, и не только мнимым, но и действительным, фактам, подстрекающим к подозрительности, ненависти, вражде, вопреки всем позывам «своего», рефлексам этноса, голосам крови — вопреки всему этому делать шаг за шагом к доверию. Один за другим — к доверию! Во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило — к доверию!

Ибо доверие — это уже не только средство; это — смысл, смысл жизни; это — дело, какое впереди всех дел, их все в себя вбирающее. Ибо — любая цена за доверие будет исчезающе мала по сравнению с ценой, которую Мир уже платит за недоверие, и тем паче по сравнению с той, какую он заплатит, если блокада недоверия не будет прорвана.

Несомненно — с одной стороны ее не прорвать. А для совместности в освобождении от недоверия нужно само доверие. Квадратура круга. Нерешаемая проблема, если смотреть на нее умозрительно. Но люди умели в прошлом находить выход из ситуаций, которые полагали безвыходными даже могучие умы. Будет ли так сейчас? Для положительного ответа мало одного желания. Надо отдать себе отчет в трудностях, с какими не идут в сравнение все прежние. Кажется столь безусловным: современные средства умерщвления исключают чью–либо победу в каком бы то ни было планетарном конфликте, и столь же доказанным представляется, что всякое «местное» противоборство, вышедшее из–под контроля, способно детонировать Мир. Отсюда вроде бы рукой подать до вывода: война как таковая исчерпала полностью и без возврата ресурсы решения любых человеческих задач. И потому даже проекты частичного разоружения грешат отставанием, и не только от опасности, физически угрожающей человеку. Невольно вписываются они в абсурд, владеющий людьми, потворствуют уловкам перекидывания на будущее решений, к которым род человеческий подведен его нынешним обессиливающим могуществом. Оно–то и держит в лапах безумия. Оно–то и режиссирует убийством. Оно–то и поощряет импровизированных лидеров к попыткам выпутываться из домашних неурядиц посредством «чужой» крови и подталкивает ученых, чей мозг служит (прямо или косвенно) тому же абсурду, изобретать вселенский намордник для непокорных и безумных.

Там, где верх берет злая воля, — там в истоках беспомощность и страх. Это было верно всегда, сегодня же особенно. Человек 1980–х годов, даже зная, что будущего может не быть, отклоняет от себя эту чересчур абстрактную для него истину. Его больше страшит беззащитность сегодня, чем гибель завтра. Им владеет боязнь лишиться своего образа жизни, оказаться принужденным жить по чужой указке либо быть растоптанным миллиардами людей, которые впервые обрели равное с другими право на владение Миром. Кто осмелится утверждать, что у этого страха нет оснований? Но если даже и безотчетный он, этот страх, множащий недоверие в Мире, то слишком велик его груз, чтобы позволить себе отнестись к нему с мало–малейшим пренебрежением.

Вот почему нет ныне ничего труднее, чем первый шаг к доверию. Доступный шаг и достаточный. Тот минимум, который по самому существу своему не может не превосходить все былые максимумы.

Мы говорим об этом не в качестве людей «со стороны», отмежевывающихся от любого стана и от собственного подданства. Нет, мы говорим об этом как граждане СССР, которые не вправе отклонить от себя упрек в том, что и наша страна повинна в недоверии, господствующем в Мире. То, что вину эту не усреднить, так же очевидно, как и то, что от нее никто не свободен. Никто — в этом суть дела. Смелость, адресующая вину лишь историческим мертвецам, смелость задним числом, сама по себе не плоха, но сегодня она даже не то чтобы недостаточна, она опасна: тем, что усыпляет совесть.

Спрашиваешь себя: мог ли бы ты предотвратить вторжение в Чехословакию, мог ли бы помешать вводу советских войск в Афганистан? И можешь ли побудить тех, кто властен, к выводу их оттуда? А если не можешь, то как быть, как жить? И вместе с тем ставишь себя на место человека или нескольких считанных людей, участь которых — принятие решения. Что думали они, каковы были мотивы каждого в момент, когда надо было поднять руку, выказавши этим свое «за» или свое «против» (если были такие, кто против!). И что думают их преемники, и достанет ли им мужества отказа от принятого до них решения, мужества примирения и ухода по собственной воле, руководимой собственным разумом? Не любопытство требует узнать это, а сознание сопричастности и соответственности. Знаешь: то, что произошло, трудно исправить. Трудно, но должно — мерами разумной, взвешенной (и своевременной!) политики. Ведь не сенсации людям нужны, а мир, покой, уверенность в завтрашнем дне. Не менее и даже более важно — не допустить повторений, опираясь на уроки прошлого, но прошлое учит лишь того, кто хочет учиться у прошлого, кто не боится предать его гласности, кто не останавливается перед публичным признанием и анализом ошибок. Оглашенная, осмысленная ошибка — шаг к доверию. Сегодня, вероятно, самый важный и самый непременный.

Если убийство в современном Мире шагает изнутри вовне, то таков же маршрут его антагониста — доверия. Изнутри вовне!

В качестве граждан СССР мы обращаем внимание всех на серьезность усилий нового советского руководства — изменить и по существу и по форме отношение к странам и народам с несовпадающим общественным и государственным строем, сделав эту перемену отправным пунктом долговременной и конструктивной политики. Если бы это было лишь вынужденное признание действительности, признание неподвластности Мира любой притязающей на монополию идее и воле, то и в таком случае оно было бы много лучше, чем противоположное. Но мы склонны думать, что теперь, в середине 80–х годов, речь идет о большем: о стремлении обрести новый образ Мира и овладеть новым языком межчеловеческих отношений. Разве не признаки, не множащиеся симптомы этого больше, чем все иное, приковали внимание к речам М. С. Горбачева во время его зарубежных поездок, к его заявлениям 1986 года, даже к внешнему рисунку нового политического курса, отвечающего и неумолимой логике обстоятельств, и (как нам видится) самой натуре советского лидера?! Во всяком случае, было бы непростительной ошибкой истолковывать его действия как притворство или игру, рассчитанную на выигрыш времени для возврата к традиционной политике. Это, вероятно, не значит, что внешнеполитическая практика пришла уже к полному совпадению с внутренним импульсом. Не исключены, возможно, и какие–то возвратные движения — в силу ли непроясненности общего замысла, в силу ли власти, какую призраки былого имеют над душами людей, которые из него вышли (откуда же еще им выйти?), наконец, в силу сопротивления, которое, надо полагать, обладает своими резервами, как и своими корнями в сознании (и в «коллективном бессознательном» также).

Но если чувство ответственности и память о прошлом не позволяют забывать о неисключенности отступлений от взятого курса, то это же чувство и эта же память обязывают к личному вкладу в начавшиеся и обнадеживающие перемены. Роль пассивного наблюдателя теперь недопустима и даже постыдна; всякий же явный либо тайный расчет на неуспех, на неудачу политики, пытающейся придать действенную силу ускользающей формуле «мирного сосуществования», — такой расчет является ныне много большим, чем ошибка; много большим по существу и по тем результатам, которые в нынешнем Мире обладают страшным свойством слипаться в один нераздельный ком. И хотя помыслы людей, желающих такой неудачи, весьма далеки друг от друга — одними движет слепота, инерция, предрассудки всемогущества, амбиции отставников от политики, другими — самообманы возврата к светлым истокам на руинах нынешней жизни, третьими — обиды и воспоминания о перенесенной несправедливости, и даже (сплошь и рядом) не воспоминания о ней, а эта самая несправедливость, еще не устраненная и силящаяся удержаться, заново выпустив когти, — не смешивая это отличие в помыслах, что было бы и безнравственно и непрактично, мы берем на себя тяжесть одностороннего утверждения: даже наиболее оправданные из этих помыслов, оправданные в чисто человеческом отношении, сегодня уже, и именно в человеческом отношении, теряют оправдание.

Каждый из нас в большей или меньшей степени прикосновенен к тому явлению умственной, культурной и общественной жизни в СССР, которое получило название диссидентства. Это явление многослойно и многолико. Неодинакова и участь людей, думавших и действовавших в этом русле. У диссидентства есть своя родословная, уходящая в отечественную духовную традицию, самые же близкие его истоки приходятся на Пятидесятые и Шестидесятые годы, на время после смерти Сталина и XX съезда КПСС, — время, которое еще ждет разбора и осмысления его опыта, включающего как взлеты, так и заблуждения, неустранимые сдвиги и упущенные возможности. И то и другое относится к людям широкоизвестным и оставшимся безвестными. И то и другое составляет наследство или, точнее, одну из составных частей обширного, сложного и противоречивого наследства, переходящего ныне от «разных» отцов к детям, у которых — таков ведь закон жизни — будет свое начало, свой духовный старт. Стоит ли им отказывать в праве на знание и этой части всем принадлежащего наследства, на независимую и самостоятельную оценку ее? Думаем, что это было бы досадным упущением. Но столь же ошибочно было бы и нам застревать на том, что уже позади. И позади не только по календарному счету, но и по особому счету — Времени, меняющего свой ритм и если не отстранившего прежние ценности, то в существенной мере видоизменяющего место их в общем ряду.

Утверждая, что доверие стало средоточием жизни, что, минуя его, не удастся различия и несовпадения, ныне раздирающие Мир, превратить в источник совместности в развитии, много большей, чем простая совместимость, — утверждая это, разве мы не обязываемся к доверию в своей собственной жизни? Разумеется, не к слепому доверию, не к риторике доверия и тем паче не к притворству, призванному таким способом вернуть себе жизненную нишу. Речь идет о работе доверия. О самодисциплине, без которой трудно, да и просто невозможно, услышать, понять других, непохожих, иначе думающих, иначе чувствующих.

И еще об одном нельзя не сказать в этой связи. Диссидентство не могло остаться безразличным к воздействиям «холодной войны», приливы и отливы которой определяли панораму Мира и преломлялись по–своему в жизни Советского Союза, дополняясь и заостряясь причинами внутреннего свойства. Это воздействие было также разноликим и неоднозначным. Самое тяжкое из последствий — обрыв перемен, начатых с середины 50–х годов, утрата тех зачатков идейной и духовной консолидации на почве перемен, вне которой едва ли возможно понять и эволюцию инакомыслия, и нарастающий конфликт его с государством (из сферы идей стремительно перешедший в сферу административного пресечения со всем тяжким, что отсюда проистекло). Чересчур свежи эти события, чтобы их забыть. Не забыть их надо, а преодолеть, превозмочь совместными усилиями. Провести черту под прошлым ради того, чтобы был завтрашний день. Мы говорим во всеуслышание, что не хотим быть заложниками убийства, делающего ныне заявку на Мир, и в данном отношении также надеемся на понимание со стороны всех, кому равно дороги и собственный дом, и дом–Мир.

У нас нет склонности к мессианству. Мы чересчур хорошо знаем, что за всяким uber alles стоят невиданных размеров братские могилы. Но у нас есть вера в то, что стране, в которой мы живем, выпала доля занять место в первом эшелоне людей всех языков, цветов кожи и форм человеческой жизнедеятельности, — эшелоне прорыва вселенской блокады недоверия. Это сегодня главный долг, — долг государства и долг каждого гражданина. Наш долг.

Долг перед соотечественниками. Долг перед всеми страждущими на Земле. Долг пред всеми обеспокоенными гражданами планеты. И долг перед своими друзьями и близкими, людьми одной судьбы, и раньше всего — перед теми из них, кто ждет еще возвращения в нормальную жизнь и призыва к деятельности на равных со всеми основаниях: доверия и ответственности.

18 апреля 1986