Иностранцу пришлось бы основательно поломать голову, отыскивая понятие, близкое нашей «Смуте». Сколько в ней, вскормленной российской историей, смыслов, примет, истоков и следствий. То уходящая, то настигающая стихия взаимного отторжения, кровавой перетасовки и распада, смена скоропостижных «концов» «началами», притом обретаемыми не сразу, далеко не сразу. В промежутках же — могилы без счета, заброшенные земли, опустевшие души, отчаяние и безнадежность.

Кажется, столетия между — «нельзя молиться за царя Ирода…» и «это есть наш последний…». А между тем — рядом. Не событиями даже, хотя и в них переклички. Но прежде всего (и сверх всего!) судьбами. Тени, тени — неискоренимые, оживающие. И уже не ночами стучатся в дверь, а вламываются днем. Иной же, и все более частый, раз врываться–то и нужды нет: двери сами раскрываются. Одних — к Минину и Пожарскому пропуская без задержки, других — ближе к Таврическому или к Смольному.

Кто — стенает, исподтишка грозя: «Ну ведь за всем, что творится, должен же быть присмотр в Кремле! Не нехристи же там сидят…» А кто вторит: «Ум, честь, совесть!» — однако и тут к уверенности примешаны косой взгляд, а то и угрозы, тому же «Кремлю» адресуемые. Выходит, на нем зациклились те и другие, а еще третьи, четвертые, которых и в черносотенцы не зачислишь, и догматиками не обзовешь, ибо (и без всякой иронии) — паладины перестройки. Но и они прикованы ныне (нападками, притязаниями) к тому же кремлевскому холму. К чему ж еще? У нас — к чему?

Кремль же, хоть и в неизменных стенах своих, однако превратностям истории подвержен. От Грановитой палаты, где сиживал Иоанн IV, до многолюдства хрущевского Дворца съездов — эпохи, менявшие обитателей и вершителей власти. Но именно — власти. Еще точнее: всевластия, какое в роковые дни опрокидывалось в безвластие. Еще одна ипостась российской Смуты. Вроде позади эти страшные перекаты. Но тени, тени. Приходящие, неодолимые…

Одно отечественное слово

и три китайских иероглифа

Летом этого года я спрашивал: «Что на сегодняшних весах весит больше — избирательный бюллетень или саперная лопатка, вдохновляющие результаты выборов, которыми перечеркнулись прогнозы и расчеты, или провокация «силы» (по–другому назвать тбилисскую ночь было бы непростительной ложью)?» Вопрос отнюдь не риторической. Ответа я не знал, а гороскопы не по мне, наученному жизнью и профессией, что нет ничего на свете, что приходит своевременней и действует неумолимее, чем Случай. Смутное время оттого и смутное, что все «неправильности», из которых состоят человеческие будни, нежданно–негаданно устремляются в одно общее русло. Поистине тогда бал правят уже не помыслы (пусть ошибочные), не чувства (пусть избыточные). Нет, возникает, что применительно к русскому бунту поэт определил: «… бессмысленный и беспощадный». Потому и без смысла, что без пощады. Впрочем, и наоборот читалось. Читалось — либо по сей день читается? И наш ли только лексикон надобен читающему?

Отечественная смута — она и на сопредельном языке. Спрашиваешь: что ждет нас? — а думаешь: не грозит ли свой, одомашненный Тяньаньмэнь? Я не опасаюсь «вмешательства во внутренние дела Китая», Китай — тем паче. Да на расстоянии и не узнаешь в точности той подоплеки; вот и у наших «малых» тяньаньмэней подоплека совсем не такая уж злоумышленно очевидная, какой преподносили ее репортажи–скороспелки. Сегодня виднее связь ферганского кровопролития с измученной хлопком землей, как и связь оргии тамошнего и столичного мздоимства с подвигами московских следователей–тщеславцев. Но как обозначить эту связь, когда в локальной резне силишься разглядеть голограмму всеобщего бедствия?.. И на главной пекинской площади столкнулись ведь не только люди с людьми, но и модернизация с равенством, воскрешенный стимул к трудовому достатку — с неистребимой жаждой справедливости как таковой, без пряника и кнута. И еще не менее, если не более существенное: порыв молодых, вовлекших в свои ряды и тамошних работяг, и многих из тамошних функционеров, внесший раскол и в тех, кто выучен подавлять. Эта демократия улицы (площади!) очутилась в заложниках схватки правящих. А посередине — пусто. Не было бесстрашия в согласии.

Просветили ли нас «их» Тяньаньмэнь, танки, давящие человеческую плоть, кошмары ночных расстрелов? Открыли ли глаза на истоки и позывы собственной неисключенной Смуты?

От этих вопросов может отвернуться либо благородный слепец, либо свежеиспеченный Молчалин, но не грибоедовский, а щедринский, обматеревший, зорко следящий за котировкой репутаций: как бы не прогадать, не пропустить свой час…

Наши pro и наши contra

Неисключенная Смута не значит непременная. В наших силах упредить. Оберегаясь, но не останавливаясь. Идя в размышлении от худшего к тому, что не только способно вызволить нас из беды, но и поднять, возвысить. Убежден: нет ничего насущнее ныне, чем сызнова зажечь свет в душах.

Попробуем взвесить шансы на это. Столь ли ничтожны, малы они?

Духовная смута вроде бы contra. Но так ли? Открытость, как ни ряди, предпочтительнее закупоренных страстей. То, что пугает нас (да и как не пугаться?), суть рвота единством, какое давно изжило себя. Можно грустить, оплакивать, но возврата нет. Живем разными вчера. Растаскиваем общее наследие, берем на себя грех пуще других, стравливая исторических мертвецов. Так что же — в кутузку стравливающих, смирительную рубаху на тех, кто бредит своей родословной, оттого и единственной, другие исключающей, что своя?

Этому бы на смену — осмысленный переход от схваток несовместных вчера к совместности разных завтра.

Оставаясь разными в убеждениях и вере, убережем себя от взаимной ненависти и насилия. Вот она, отсчетная точка. Непривычная и даже огнеопасная, но достижимая. Распределенная по широтам и долготам, отсчитывающая от цивилизаций, которые в недрах нашей Евразии — стойкие верой и нравом, трудовым обычаем и складом мышления.

Непреложный факт: мы — это Европа и Азия, сшибкою и вкупе. И факт и шанс из самых великих. Относящийся не только к судьбам тех, кого иной раз, дурно обмолвившись, именуют «окраинными народами». Не только к ним, но и к россиянам, чья совокупная метрика — те же Европа и Азия. Большой Урал, две Сибири, Дальний Восток — они и страны и цивилизации, впрочем, как и европейский Север, и донской, кубанский предкавказский Юг, и исконный русский суглинок… Избавиться от опеки московских ведомств — нужный шаг, за отсрочку которого платим бедностью и разрухой, размолвками и кровью. Нужный шаг, но недостаточный.

С запретом на оттяжку — возводить леса мира в Мире! У себя дома строить не знающий подобия союз равно–разных. Иначе — не суверенный — фикция!..

Да не к тому ли и дело идет — прибалтийское и иное? Тот, кто приметил благородство, с которым отстаивали себя «автономии» в верховносоветских дебатах, всякий, кому в сердце вошла прекрасная нанайка Евдокия Гаер, скажет вместе со мной: лиха беда начало!

Но что–то держит это вызволяющее и воскрешающее начало, что–то поперек его. Что же?

Да мы сами. И наш, из нас наружу вышедший комплот неуходящего единообразия с судорожным, безотчетным и рассчитанным (не спутать бы…) отталкиванием друг друга. И наша перепутаница «почвы» с оглядкой на кремлевский холм. Словом, держит все, чему и корень и общий знаменатель — неведение того, что «там», за порогом, который нельзя (время на исходе!) не переступить и который переступить страшно. Этой неизвестностью стреноженные, сами себе противники.

Экономисты, какие около власти и у власти, меняют один универсальный рецепт на другой. К нынешнему ли Западу подтянуться (вычтя его путь к себе!) или на худой конец взять за эталон «четырех тигров»? А может, с другого конца двинуться — с чаяновского в будущее глядящего проекта? Не худо бы и сочленить, но как? Умная Прунскене заметила: то, что одним еще преждевременно, у других повседневность. Да и в самом деле, неужто субтропикам и Заполярью равно показан фермер? Хлеб же насущный — забота общая. И независимость, касающаяся не частностей, а строя, — искус для всех. Вводимая же гомеопатическими дозами, с запоздалыми уступками «избранным», она оборачивается тяжбой этносов, грозит мятежом, в котором уже не различить, кто в зачинщиках, кто в ведомых.

Как на исповеди: нам легче бы разойтись… Но есть запрет. Разумно ли в раздел и разор — совместное имущество, все, что добыли трудом и страданиями поколений мертвых и живых? Казалось бы, одно это может удержать. Но нет. Себе довлеющее пересиливает, держа в памяти насилие, геноцид, неистребимые замашки «сильного центра», посягающего на землю, воду, воздух. Чем превозмочь это и нужно ли?

На той же исповеди выговариваю с болью и с убеждением: должно. Повторяю снова и снова: есть запрет превыше законного права на уход. Этот запрет — хрупкий Мир, не взорвать бы невзначай! Это табу — ответ на убийство, вернувшееся к людям в том изначальном виде, когда оно без мотивов, когда оно — смерть, заново увиденная и настаивающая, чтобы ею сызнова открыли жизнь. Своим и «чужим». Всем.

Воздушный замок? Если даже он, то неизбежный, как те же земля, воздух, вода. От невозможности к возможности: выучимся жить врозь, оставшись вместе. И от явленного миру «вместе» — к очеловеченному и деловому «врозь». Друг спрашивает: а не боишься разброса — своя Венгрия в западных пределах и свой Хомейни где–то в Азии? Ответил: не боюсь. Все лучше, чем режим «вторых секретарей» и иноплеменных войск для растаскивания соперничающих. Перемогнемся. Переживем тяжкое время, у которого взрывчатки в недрах все–таки меньше, чем у пролонгированного нынешнего безвременья.

Возврат к себе — вход в Мир

Шаг за шагом дальше от ядерного гриба. Подстегиваемые нуждой и обвалами, но движемся — что важнее?! От Чернобыля к Рейкьявику. От трагического тупика Нагорного Карабаха к здравому признанию восточноевропейской смены лиц и устройств. Уйдя из Афганистана, навсегда ушли домой — и тем самым входим в Мир. Горбачевский рубеж — не только по имени… Чистое pro? Хочется сказать — да, но не впасть бы еще раз в самообман. И тут свои contra.

Утрата перестроечного ритма — расплата за нерешенность принципов своего евразийского сожительства.

А главное благо — демонтаж сверхдержавы (без чего не уйти нам от сталинского и постсталинского наследия) — не таит ли и оно распри между своими? Хлопотно начинать конверсию (прибыль впереди, пока же — затраты), но еще хлопотнее духовная конверсия. Будем же взыскательны к себе. В «зеркале» (вечная память Андрею Тарковскому) дети XX съезда, но ведь они же — и как иначе — дети «холодной войны». Трудно взрослеющие дети. Опять же я не о нахлебниках и карьеристах перестройки, а о ее действительных лидерах и бескорыстных рядовых. Будем взыскательнее к себе. Изначальный Горбачев вырвался вперед тем, что не убоялся продолжателей. Срединный заколебался. Так пенять ли ему одному, что и он застрял, что — сегодняшний — он еще не оппонент себе, а потому (сплошь и рядом) плохо слышит несовпадающих и тоже застрявших?

«Дайте ему шанс», — взывает из закордонного благополучия экс–соотечественник. Нет, так не выйдет. Шанс ему — теперь производное от шанса, который надлежит заработать всем для всех. Говоря, чтонизшая точка пройдена,я имею в виду прежде всего это: обновительный процесс уже не зависит от одного человека (кто бы он ни был!).

Доказательство — Верховный Совет. Мой коллега Юрий Афанасьев назвал его в сердцах «сталинско–брежневским», навязанным второпях. Что навязали — верно. А вышло иначе. Сугубо иначе. Неожиданно иначе. (Но как знать, может, тот афанасьевский стресс также сработал на это «иначе»…) И оттого я от веры иду к уверенности — Тяньаньмэняизбежим.Посередине у нас уже не пусто. Посередине — завязь структур политического согласия. Однако — всего лишь завязь.

И тут, в этом средоточии теперешних наших надежд — высшем органе государственной власти, непросто отделить pro от contra. Они, эти contra, и в таких симптоматических «деталях», как казусы закулисных законопроектов. Они и в прорехах, и в чрезмерной унитарности даже лучших из законов. Они и в большем — масштабом и сутью. Впереди законодателей, идущих от самостоятельности к независимости, сегодня никого нет. А позади? А в тылах? Открытый вопрос.

Ибо опомнились сторонники «руки», для кого без нее, вперед выброшенной, и жизнь — не жизнь. Ибо весеннюю эйфорию сменяет апатия. Ибо, кроме сопротивления в людях, растет сопротивление проблем. А сверх всего и внутри всего еще одна западня — «брежневская конституция». Полная атавизмов добровольного и насильственного единства, бесполезная, пока не возникает у не устраненного еще всевластия искушения воспользоваться ею для двусмысленных оттяжек и мнимого «консенсуса». Что уж говорить о затрате дорогого законотворческого времени на увязку назревших и перезревших перемен с буквой мертвого Основного закона…

Выход из этой «квадратуры круга» ясный, демократичный: приостановить действие Конституции 1977 года, ускорить выработку новой. Тем самым откроется свободное поприще для великого выбора — другой жизни. А дабы остаться в пределах конституционной легальности, подкрепим эту меру добровольным и всеобщим вето на любую акцию, отдающую насилием и иерархическим эгоизмом, на любой шаг, способный выбить нас из колеи искомого равенства разных!

Примечательны слова ищущего человека: «Не надо провозглашать себя коммунистом, кадетом или социал–демократом, лучше говорить конкретно — о своих взглядах на социальную политику и справедливость, на отношения с другими государствами и механизм формирования власти… Я убежден, что все великие традиционные идеологии отходят в прошлое. Наверное, пройдет время, и сегодняшние дети поймут нас лучше, чем мы понимаем себя теперь».

Это сказал «бывший антикоммунист» Адам Михник.

Постскриптум

На этих словах я остановился в середине декабря. Когда же заметки для себя превратились в газетную статью, пришли события, зовущие продлить мысль и проверить предчувствия. Смерть Андрея Дмитриевича Сахарова, коллизии Съезда народных депутатов, кровью освобождающаяся Румыния совпадением своим напоминают нам, как близки мы все на Земле и сколь велика теперь необратимость совершающегося, которая равно зовет к свободе личного выбора и к ответственности за всеобщий выбор.

Декабрь 1989