Неделю назад арестован мой соотечественник и коллега, мой молодой друг — Арсений Рогинский.

До сих пор его знал сравнительно узкий круг людей. Теперь пришло время обнародовать и его имя, и его дело.

Филолог — питомец тартуской школы, влюбленный в русскую культуру XIX века, он избрал своим поприщем собственно историю отчасти по призванию, но прежде всего по зову совести. Как и его сверстники и единомышленники — несколько советских граждан, основавших (лет пять назад) историко–документальный альманах «Память», — он не мог мириться с подлогами и умолчаниями, вошедшими у нас в привычку, и сознавал, что забытье — опасность из самых страшных, в особенности когда в его эоне оказываются наиболее трагические события новейшей российской (и всемирной!) истории. И еще одно чувство руководило ими, еще один принцип был заложен в фундамент «Памяти»: история не всеядна, но она не терпит предвзятой избирательности, оценок, предшествующих свидетельству, бесцеремонности в обращении с человеческими судьбами.

Арсений Рогинский не просто следовал этим принципам, он сделал их своим смыслом жизни. Славившийся с первых шагов в науке умением добывать факты, он делал это теперь с удесятеренной энергией и вдохновением, заражающим других. Его отличала в то же время твердость в щекотливейшем для историка–публикатора испытании добытого (документа ли, мемуаров ли) на достоверность. «Ничего сомнительного». И это в условиях, когда каждый шаг в этом деле — по самой сути своей просветительном и законном — мог стать (вопреки этой же сути!) последним.

Свидетельствую: Арсений Рогинский вырос в своем деле в подлинного профессионала. Свидетельствую также: не стихийно, а в меру интеллектуального и духовного роста создателей «Памяти» росло и их детище, раздвигая поле общественного зрения. И хотя многое из опубликованного — открытие неизвестного, не в сенсациях главная заслуга «Памяти», а в обогащенном фактами сознании. Если б меня попросили «сочинить» девиз этой деятельности, лишь частично реализованной в вышедших номерах, я бы произнес слова: ПРИЧАСТНОСТЬ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, НАДЕЖДА; ибо — и содружество с молодыми меня в этом особенно убедило — только причастность к прошлому, только ответственность за мертвых и перед мертвыми способны сегодня пробудить надежду. Так везде, но больше всего здесь, у нас дома.

…Арсению Рогинскому незадолго перед случившимся предложили выезд «за пределы». Он знал, что отклонение равнозначно аресту. Но он оттягивал решение, повторяя: «Это как смерть». Считавший, что день потерян, когда не поработаешь в родной ленинградской Публичке, он не раз говорил мне: «Если уж суждено, что меня возьмут, то пусть это будет у входа в библиотеку».

Случилось не вполне так. Сначала у него отняли (в прямое нарушение закона) работу в школе, а он любил преподавать, устное слово — его стихия. Затем у него отобрали библиотечный билет. Какого–то сценариста осенила, видно, «идея», вполне заслуживающая повышения по службе, — превратить редактора «Памяти» в мелкого жулика, специализировавшегося на подделке документов! Замысел понятен: так легче обойти (на суде) смысл этой человеческой жизни, оборвав вместе с тем ее на долгий ряд мучительных лагерных лет. Изначально неравная схватка — памяти с ее гонителями! В самом деле, кто и где способен предъявить у нас встречный иск: обвинение, адресуемое тем, кто ввел и удерживает явные и скрытые запреты на допуск к прошлому, осевшему в архивах и рукописных отделах публичных библиотек?[17]

Я не скрываю, что в данный момент меня сильнее всего тревожит судьба моего тридцатипятилетнего друга. Однако я считаю себя вправе обратиться к коллегам историкам с призывом о помощи ему и в силу причин более широкого свойства. Там, где в ущербе память, там не пустота, а разгул беспамятства. А у него свирепая хватка: оно и обезнадеживает, и ожесточает, открывая дорогу атавистическим предрассудкам и страхам, толкающим на безумства. Вот почему защитить одного из защитников памяти значит ныне — обеспокоиться судьбою великого множества живущих и еще не родившихся граждан Земли.

Москва, 18 августа 1981