… А может, не «или», а «и»?

Даль поясняет: перепутье — «раздорожица, перекресток, где один путь лежит поперек другого». Но есть еще значение — время и действие переезда.

Два значения — и три драматических внезапных года, аукнувшихся в Мире… Откуда же это взялось?

Первую фразу после памятного апреля я бы назвал «андроповской». К руководству пришел человек, который моложе предшественника. Он полон уверенности и готов продолжить начатое, но смелее, быстрей: пресечь вакханалию казнокрадств, неисполняемых решений, очистить администрацию от некомпетентных и разложившихся людей, поставить заслон эпидемии пьянства, охватившей чуть не все трудовое население, — мало ли этого, чтобы стронуть с места все?

И от слов к делу в мировых сношениях: укрепить, удешевить свою безопасность, вложившись (по собственной воле!) в безопасность тех, кого не один лишь генштаб мыслил потенциальным врагом на поле ядерного и «обычного» боя. Сдвиг, если не больше, если не дальше!

Внешней политикой Михайл Горбачев заглянул в XXI век. А внутренней? Совпадали ли краткосрочные усилия, приложенные к соотечественникам, с переменами, подстегнувшими официальный и неформальный Запад, — складывались ли те и другие в контуры нового целого? На этот вопрос ответил Чернобыль. Прозвучал не просто сигнал бедствия — открылись его размеры.

Сознание того, что начало, предоставленное самому себе, пойдет по затухающей, пришло не сразу. Надо было увидеть воочию бездну бездеятельности, мафиозности, непослушания — и не в одиночку разглядеть ее, вчитываясь в донесения следователей по особо важным делам. Не в одиночку, но и не со всеми вместе; нет для этого готового навыка, а препоны сильнее обретенной власти. Так родилась гласность; импровизация, получившая самостоятельную жизнь, не совпадающую с инерцией всеобщих будней.

Еще не «перекресток, где один путь лежит поперек другого», но близок к этому — и эта близость страшит одних, других тревожит: почти синонимы эти слова, но люди, за ними стоящие, — разные, и различие это растет вширь и вглубь.

…Отчего–то пришел на память человек из тех, кто, не приняв нашей революции, в эмиграции уберег и ум и совесть. (Пройдет время, надеюсь, узнает Георгия Федотова соотечественник–читатель.) Из статьи его под названием «Завтрашний день» — ровно полвека назад: «Оглянемся вокруг нас. Мы живем среди людей, сделавших из отрицания большевизма свое profession de foi[27]. Людей, которые надеются принять участие в строительстве русской культуры — сами или в лице своих детей. И что же? Политизация свирепствует вокруг, быть может, с не меньшей силой, чем в России или Германии. Люди живут идеей — іdee fixe — политической борьбы с большевизмом, подчиняя все остальные ценности, даже самые духовные, этой борьбе. В политическом утилитаризме мы не уступаем шестидесятникам. Какое там! В сущности, многие из нас вполне готовы к тоталитарному строю — только, конечно, не к коммунистическому. Для многих важнее не свобода, а символы, во имя которых попирается свобода. Они предпочитают символ нации символу пролетариата, двуглавый орел — серпу и молоту. Вот и все».

Вот и все?

Русский эмигрант чуждался политизации в духе «России и Германии» кануна сговора Гитлера со Сталиным. Его пугали дальние последствия утилитаризма предков. У нас, вероятно, другие стимулы, на своей полыни взращенный духовный опыт. Но, как и Георгий Федотов, мы знаем: ненависть не поддается уговорам. Разбушевавшуюся, ее укратит лишь сила, а применение силы множит рецидивы — и в рецидивисты взаимного отторжения может угодить и сам «порядок» (увлекая за собой хрупкую, еще не научившуюся стоять на собственных ногах гласность).

…В узбекской трагедии встретились этнос с показухой, родовые узы с «соцобязательствами». Обыватель ахает, видя конфискованные сокровища, ныне отправляемые в казну. А растленная монокультурой земля, а полуграмотные и больные дети — чье наследство? Власти? Круговой поруки единокровцев, единоверцев?.. Чтобы излечить почву, не истребляя корней, нужно всмотреться в политический строй и в человеческие души. Нужно выслушать каждого! А для этого надо, чтобы каждый смог нестесненно заговорить, не боясь попасть ни в «консерваторы», ни в «авангардисты перестройки» и т. д. и т. п.

Да так ли это просто — высказаться до конца, пускай даже убраны все «внешние» препятствия? Есть заставы и внутри человека. Тревожные приметы времени — достоверная фальшь, перевертыши вчерашних догм. Некто настаивает: ни шагу с нашей магистрали; другой зовет: вернемся на мировую, но магистраль же — одну для всех и на всех.

Нет, что ни говори, признать исходное равноправие убеждении, не вычеркивая и того, что значится предрассудками, — непривычно, тяжко. Но легкого выхода нет. Нет и не предвидится.

Мы — современники агонии сталинизма, свидетели ее и участники. Употребляя термины «режим» или даже «система» («административно–командная» взамен сданного в архив «культа личности»), мы еще не дотягиваемся — и мыслью и действием — до истинных размеров явления, до первичности его в ряду родственных и производных феноменов нынешнего столетия.

Первичность связана с масштабом, измеряемым гекатомбами человеческих трупов. Она — в субъекте, но кто субъект? Один Иосиф Джугашвили? Одно лишь замкнутое пространство его психики, где безмерное властолюбие уживалось с патологическими страхами, с неуходящим «комплексом ненужности», а банальность кровавых преступлений — с изощренным искусством манипулирования живыми людьми? Одно это — его пространство? Или еще и другое — евразийская громада, сотканная из разных языков и цивилизаций, но сведенная к одному знаменателю всеобъемлющей и всепроникающей властью? Итог не монолит, итог — кентавр: жесткая сцепка двух пространств, при которой паранойя одного исторического персонажа довела едва не до абсолюта закрытость огромного деятельного целого.

Я не рассматриваю сейчас летопись «закрытия России». Не в один день, не в один год все сцепилось. Были и преграды и откаты. Если замкнутость питалась «окружением» (питалась — и питала его!), то и нивелировка, унификация, равной которой, вероятно, не знало наше столетие, вбирала в себя (и растворяла в себе!) начатое революцией пробуждение окраин, ренессанс задвинутых наций… И когда сцепились намертво замкнутость с выравниванием (совпав волею рока с первым актом ядерного Мира), началась агония. Историк укажет: закон феномена! Становясь равным себе, в кульминации могущества он сам обречен: обречен, не отступая, вовлекая и в умирание свое всех, кого изувечил, примучил, возведя в «со–могущественники».

Закон — и тут же загадка, разгадывать которую также не один год. 1956–й, XX съезд: неожиданный Хрущев. Им распахнутые ворота сталинский лагерей, им спасенные жизни, на миг возвращенная память — забудется ли такое, уместится ли в равнодушную строчку: «Реабилитация?» И им же приоткрытые двери в Мир — больше для самого себя, но и это было в новинку, как и развязка Карибского кризиса — самого опасного из преддверий ядерной схватки.

Замкнутость надломилась, не больше. А нивелировка — ни с места. Здравый почин совнархозов завершился фарсом разделенных обкомов, бунтом функционеров, заговором доверенных сподвижников. Брежневское двадцатилетие не реанимировало сталинизма, оно лишь на свой лад вложилось в его агонию. Выравниванию смертью пришел на смену универсализм коррупции, как некогда безумству крестовых походов — продажа индульгенций.

Но не упустим и другие, такие несхожие между собой лики 70–х, как американо–советское соглашение о закреплении (и повышении!) потолков человекоуничтожения — и появление в отечестве нашем новых людей. Людей из всех наших наций, готовых положить жизнь на обновление дома–мира. «Дети XX съезда» перестали быть детьми с рубежа 1968 года. Но справиться ли было инакомыслящим с атавизмом сталинской махины, с привычностью страха, с повальной причастностью ко злу? Вынужденные перейти к самозащите, они, вольно или невольно, становились на почву данности противостояния — личной и мировой. Но и этот урок не прошел зря. И он, не взвешенный еще, в прологе Апреля.

…Сегодняшний лидер, естественно, не из «диссидентов», хотя и не боится нарушить «идеологическую чистоту» соседством с Андреем Сахаровым. Много это или мало? Смотря чем мерить. Не станем преувеличивать. Мы, вместе живущие, еще не открылись Миру, поскольку еще по–настоящему не открылись самим себе. Одним закрыто другое. Придет время, и станет обычным право свободного выезда и свободного возвращения (непременно — свободного возвращения!), и тогда действительный и высокий смысл приобретет: гражданин СССР… Но уже не просто рубеж перейден — Рубикон. Начатое Горбачевым укладывается в слова: демонтаж сверхдержавы. Он признал на деле: людям не выжить, пока не оборвется страшная поступь динозавров XX века. Гигантизм сковывает и там, на Западе, где бушует компьютерная эйфория. Наш же доморощенный гигантизм не выправить ныне любыми спазмами подражания, бега вдогонку.

Оно вроде странно — вxодя в Мир, сказать себе: нет для нас прецедента. А почему странно? Не войдя, не решились бы даже подумать. Или иллюзии это? Опять–таки смотря чем мерить. Ежели тем, что именуют «механизмом торможения», всевластием бюрократии, то — химера. Сама по себе бюрократия если и напасть, то неизбежная. Страшной она становится, когда утрачивает свой оптимум. Еще страшнее, если это чудовище, распоряжаясь по–прежнему всем и вся, становится одновременно беспомощным.

Конечно, непросто отделить агонию вчерашнего централизма от кризисов предперестройки, многие адепты которой ищут выход из трудностей в «центре», без пощады расправляющемся с периферийными саботажниками. Так и впрямь докатимся до «ВЧК перестройки». Но оставим в стороне крайности полемики. Разве не общее место — поиски одного перестроечного решения для всего нашего пространства? Разве не миф «единой перестройки» одолевает наших экономистов, полагающих, что тысячи самофинансирующихся (на один аршин!) предприятий смогут обеспечить свободную жизнедеятельность миллионов мужчин и женщин, живущих в столь разных условиях — экологических, бытовых, культурных? Осуществись такая «самостоятельность», и нас настигнет новый бюрократизм, подобно тому как гербициды порождают более устойчивые разновидности сорняков…

Нет, так жить не получится. Уже не получается. И тут — раздорожье, приближающее страну к «перекрестку, где один путь лежит поперек другого». Лидер не совпадает с «системой». «Системе» уже мало приоткрыться, а вхождение в Мир настаивает на такой открытости, когда мы должны разрешить себе — подвергнуться «возмущениям», которые сделают «систему» животворно (и разумно!) неустойчивой.

Беспокойно? Еще бы! И даже опасно. Но другого хода нет. Другой грозит еще большей опасностью.

Маленькое отступление на тему, о коей написаны библиотеки. Государство и народовластие — совместны ли? Или неизменно — в споре, который несчетно переходил в драму? Но вот перевертыш того же вопроса: что было бы с существом, заполнившим планету, если бы не этот спор, не эта драма?

У коммунизма свои жертвы и свои заблуждения. «Отмирание государства» — одно из этих великих заблуждений. Трудно произнести это слово: заблуждение. Ведь без идеи отмирания государства не быть бы Республике Советов. А она для автора, Ленина, — будущее России и Мира и гарантия от «сплошной поножовщины». Концепция переходит в нравственную санкцию: революция становится новой властью, демократическим левиафаном, вбирающим в себя все жизненные интересы. Законотворчество, управление, судебная кара и воспитание — единая субстанция, которая затем, восторжествовав и сотворивши новую жизнь, сама себя упраздняет…

На утопизме идеи ее и ухватил Сталин, прервавший процесс в середине! Государство схватывается, каменеет в этом статусе; оно захватывает с рождения каждого и поселяется в нем навсегда. Частная жизнь исчезает. Всепричастность объявляется обязанностью, как воздаяние по труду — «правом» власти распоряжаться способностями любого человека.

Едва ли стоит называть «это» государством. Тут впору «изобрести» другое понятие, например — социум власти. Социум — поскольку не общество. Власти — поскольку, став практически всем, она становится антиподом государства, не давая простора и его эффективному функционированию в необходимых для народа (народов!) пределах и пропорциях. И еще — особая природа человека, взращенного Сталиным и оставленного им в наследство. Нынешним людям, перед которыми раскрываются тайны Тридцатых годов, едва ли удастся понять связь тогдашнего кошмара с тогдашними буднями, в которых оставалось место человеческой солидарности, высоко взмывшей в страданиях нацистского вторжения. И Колыма не вполне Освенцим, но почти, совсем почти…

Сегодня рассказы о пытках, доносах будят уснувшую совесть — и они же повергают ум в безнадежность, неприметно умаляя способность нащупать действительный предмет обновления. А им является в первую очередь — государство. Демонтаж «сверхдержавы» следует увязать с демонтажом социума власти, переводя идею в конкретику. Тем паче что конкретика эта уже растет из новых, незапланированных будней. Кооперативы, неформальные союзы и связи — все это множится в геометрической прогрессии, нуждаясь не только в признании, но и в самовведении в «систему».

Императив 80–х: не противостояние и не обманное единство «сверху донизу», а неуклонно набирающая энергию и силу консолидация — добровольная и нравственно опрятная. Она–то и способна сделать «систему» полезно неустойчивой. Ибо все растущее снизу жаждет не слияния, а равноправия «вертикалей», вступающих в диалог между собой и с государством.

Проблема проблем — увязка этих процессов; способ увязки как политическая форма народной жизни… Не здесь ли споткнулась перестройка, не тут ли буксует «демократизация»? Замена терминов, конечно, не выход, но я бы предпочел иное слово — суверенизация. И разумеется, не в обход многоязычных и разногенезисных этносов и наций. Напротив. Они не единственные искомые суверены, но что без них целое: несовпадающе единая жизнь?

Проблема проблем — и главная болевая точка.

Кто выговорит не поперхнувшись: я непричастен к мытарствам крымских татар? Кто умоет руки, слыша стоны Сумгаита?

…Из исподволь назревших — русский национальный вопрос. Со своей социальной спецификой (судьба великорусской деревни). Со своей тревожностью, где сплелись вековые переживания иноземных вторжений и имперского разбегания вширь. Со своей спецификой, которая, однако, выходит за пределы демографии, поскольку затрагивает всех, кто живет рядом и вперемешку. Русский вопрос, а оборот — всеобщий. Домашний, а отзвук — всесветный. Кажется, такой связи нет нигде на Земле… Стать миром в Мире, страною стран и возродиться государством, которого все еще нет, — двуединая задача, упирающаяся в то, что на языке административного устройства именуется: РСФСР.

Вспомним, что образование Российской Федерации — следствие территориального сжатия бывшей империи. В результате революции, а затем гражданской войны временно отпали или навсегда отъединились те или иные ее части, тогда как оставшиеся земли составили сплошную территорию, перенявшую все внешние права и долги России. Затем начался процесс — возврата, соединения — и поиска иных начал, еще неизвестных Миру. Процедура приобрела поистине планетарное значение, даже в названии отголосок схватки. Ленин предлагал: «Союз Советских Республик Европы и Азии». Думаю, что не разрастание состава он имел в виду, а новизну суверенитета — республик и континентов. Он искал Мир внутри России — эволюционное, «цивилизаторское» продолжение несбывшейся мировой революции.

Безмолвие и смерть оборвали поиски. Мы можем теперь гадать: нашел бы он политический эквивалент новому облику Мира, России, социализма. Кажется, даже настаивая на добровольном объединении, на полном и гарантированном равноправии сторон — вместо вхождения в «готовую РСФСР», — он едва ли учитывал гигантскую несоразмерность частей, чреватую единодержавием «центра». Сталин и тут, быть может, раньше всего тут, из поражения Ленина сумел извлечь монополию власти — рычаг собственного возвышения и торжества.

Сегодня мы не можем ни вернуться вспять, ни отвернуться от заговорившего вслух этноса. Агония сталинизма — это ведь и треснувшая твердь, в разломы которой вырывается магма, несущая с собой шлаки и грязь. Частные конфликты, вековые распри, территориальные споры трудно, едва ли возможно решать полумерами. На очереди дня — конституционная реформа, а на подступах к ней — открытый референдум, где и страдания и заблуждения должны получить право голоса, где единственный (и категорический!) запрет: не сметь насильничать, не сметь звать к насилию. И кровь Сумгаита, и выдержка Степанакерта и Еревана — аргументы; один — в пользу запрета, другой — в пользу законной и нелимитированной открытости.

Издавна как современника и историка меня не отпускает мысль: возможно ли мирно и прочно развязать узел наших межнациональных проблем, оставляя нетронутой несоразмерность составных частей и упуская из виду давно назревшее разукрупнение РСФСР? Национальное здесь (как и повсюду) переплетено с социальными нуждами, с потребностями экономического преобразования. Желая сохранить коллективную собственность, мы обязываемся «ввести» и учредить коллективного суверена — не теоретического, на бумаге, а ощущающего себя таковым на деле. Речь, следовательно, должна идти о грануляции — как собственности, так и суверена. Нужны соразмерно крупные единицы, какими невозможно было бы манипулировать, которые способны были бы на основе прежде всего собственных ресурсов и саморазвития входить в естественные (договорные, «хозрасчетные») отношения с другими такими же суверенами. Размер их должен определяться именно возможностью осуществлять полнокровный суверенитет: обозримый для труженика результат его будничных деяний. Этим единицам, как бы их ни назвать (республики, регионы, земли), подотчетный им центр должен устанавливать лишь общие пропорции, умеренные отчисления в союзный бюджет, в остальном предоставляя простор многообразию трудов и обмену их плодами. Стоит ли вне этого всерьез говорить о действенном «рыночном механизме»?

Следствия этого были бы столь благотворны, что едва ли стоит заниматься их подсчетом. Конституционная регионализация РСФСР впервые реально разгрузила бы Москву от непосильных тягот управления всеми делами во всех уголках необъятной территории — от Хибин и Смоленска до Тихого океана. Старый демократический лозунг «дешевого правительства» воплотился бы в жизнь. Но, разумеется, всего важней проистекающее отсюда оздоровление национальных взаимоотношений. Преодоление территориальной несоразмерности освободит всех от разорительной опеки, от бюрократического обкрадывания свобод.

И тут, убежден, ключ к решению и «русского вопроса», который нельзя больше стыдливо игнорировать. Именно русские в роли функционеров сталинской нивелировки в наибольшей степени теряли распоряжение собой; это игнорирование подчеркнуто «поглощением» столицей Союза собственной столицы Великороссии… Русский национальный вопрос способен решаться именно тем, что районы с преобладанием русского населения становятся — как и другие — интегратами, странами, очагами распоряжения основными условиями человеческого существования. Тогда люди, здесь живущие, сибиряки ли, рязанцы или жители Урала, — уже не подданные, а хозяева своей земли, своих недр, потомки своих разноязычных, «смешанных» предков.

Я не предрешаю вопроса о контурах, размерах, названиях… Будут ли это Западно–и Восточносибирские республики либо Дальневосточный, Урало–Волжский регионы? Северо–Российская, Центрально–Российская или Южно–Российская земли?

«Горизонтальную» суверенизацию можно дополнить и культурно–национальной «вертикалью»: общинами, землячествами, объединениями ревнителей родной старины и т. п. Я не предрешаю и более радикальных шагов «вертикальной» интеграции: например, преобразования нынешнего Совета Национальностей в Совет республик и земель (регионов) с расширением постоянных полномочий последнего — от согласования местных программ развития вплоть до права вето на любые акты и действия союзных органов, возвращающих к гиперцентрализации Москвы.

Все это и другое — предмет дискуссии, как, разумеется, и общие принципы: на договорных началах вновь устанавливаемые основы жизни всего Союза ССР. Тут мы вплотную подходим к чему–то типа социалистического «общего рынка», как и социалистического межгосударственного содружества, — и самое слово «социализм» тогда помянем не всуе.

Ибо социализм, естественно, многоукладен — понимая под укладами образы жизни, а не только «способы производства». Нормальным для социализма является не то, что он вынужден терпеть нечто из старого, поскольку не может его сразу отсечь и заменить «чистым» собою. Нет, речь идет и о возрожденном разнообразии, и о возможности возникновения здесь, у нас, протоцивилизаций, еще не имеющих имени, еще ищущих себя и свое место в Мире миров.

…У социализма могут, должны быть разные суверены! Иначе он — не социализм.

Недавно умер человек, с которым я не был знаком, но кто мне близок и дорог. Его звали Джеймс Болдуин. Американский негр, писатель, открытый всем читателям Земли. Он до исступления отвергал расизм, естественно, прежде всего — белый. Но не только белый. Он покинул родину и поселился в Европе, чтобы уберечь себя от опустошения ненавистью. Он повторял: «Боже, спаси Америку!» Не только черную, но и белую. Всю.

Два года назад я бродил по улицам Иркутска, с удивлением замечая множество монголоидных русских лиц. Один человек, небезразличный мне, хотя тоже незнакомый лично, человек с монголоидным русским лицом, написал в лучшем, на мой взгляд, своем рассказе: «Господи, поверь в нас: мы одиноки».

Горькие слова. Честные слова. Зовущие к тому, чтобы одолеть одиночество — в собственной его, Валентина Распутина, душе и в душах всех, кто в нашем доме и вне его.

Апрель 1988