от историка Гефтера М. Я.

Причины серьезнейшего свойства побудили меня прибегнуть к этому обращению.

Лишь отчасти эти причины касаются непосредственно меня. Имею в виду обыски дважды (4 декабря 1979 г., 6 апреля 1982 г.), произведенные у меня по ордерам, которые выдала Московская прокуратура. Я не стану задерживаться на подробностях. Они более или менее стереотипны, да и то, что весьма ощутимо для отдельного человека, не в любой момент злободневно для всех. Поразишь ли тем, что люди, представляющие органы правопорядка, сами открывают входную дверь в квартиру (как было во время первого из упомянутых обысков) или вовлекают в процесс обыскивания понятых (так было во второй раз)? Но человек — живое существо и, даже достигши моих лет, не утрачивает «наивного» свойства — удивляться. В данном же случае удивляться абсурдности действий, особенно задевающей сознание, когда эти действия наблюдаешь в натуре, когда на твоих глазах укладывают в мешок твои рукописи, книги и выписки, заметки, предназначенные для друзей, иначе говоря, обиход умственной работы и ее итог, который даже для того, кто производит эту работу, чаще всего неоднозначен, оставляя место сомнению и побуждая возвращаться вновь и вновь к будто решенной проблеме, к, казалось бы, законченному тексту. Что же, как не абсурд, вторжение в эту сферу людей, априори уверенных, что этот самый текст, эта рукопись, эти заметки не более чем улика преступления?

Я не сделаю никакого открытия, сказав: презумпция виновности в любом случае страшная вещь, распространенная же на мысль — вдвойне. Это было правильно и вчера, тем более это правильно сегодня. Частные случаи бросают свет на ситуацию в целом. Можно, правда, пренебречь этим. Может показаться, что ущерб, наносимый отдельным людям, выпавшим из «общего строя», не вредит остальным. Но это тот же абсурд, только взятый с другой, не менее самоубийственной стороны. И что красноречивее в этом отношении, чем уроки последнего полувека, а внутри них — особо, отдельно — уроки 1930–х с их чересполосицей подвигов и злодейства, удивительных прозрений и чудовищной слепоты, с их новорожденной идеей неделимости Мира и с их роковой неспособностью преодолеть барьер различий — и с судьбой еретиков того порогового десятилетия: отпавших и отброшенных, загубленных и потерпевших поражение из–за собственной слабости, которая едва ли не родственней нам сегодня, чем все остальное в нашем неедином всеобщем наследстве. Я позволяю себе утверждать это, поскольку потратил годы на уяснение и этих уроков, и этой судьбы; и мои возражения против произвольных действий, нарушающих мою работу, проистекают прежде всего из взгляда, внутри которого я сам занимаю достаточно скромное место.

И еще одна, решающая причина моего обращения к Вам и в данный момент: тревога за участь молодых людей, к духовной жизни которых я прикосновенен, равно как и они прикосновенны к моей духовной жизни, к моим интересам, к моим сомнениям. Этой счастливой связью я дорожу больше, чем нормальными условиями для независимой профессиональной деятельности; в сущности, она (эта связь) и составляет главное из названных условий, и всякий принудительный обрыв ее я воспринимаю как посягательство на меня самого. Поэтому я считал не столько даже непременным, сколько минимальным ходатайствовать о вызове свидетелем на процесс В. Ф. Абрамкина в 1980 году (Мосгорсуд мне в этом отказал). Сегодня же я просто не простил бы себе, если бы ответил молчанием на арест Г. О. Павловского.

Поскольку все, о чем сказано выше, имеет отношение к делу, значащемуся под номером 50611/14–79, считаю необходимым изложить ниже то, что я думаю об этом деле.

Заведенное три года назад и не закрытое и по сей день, оно расшифровывается (следствием) как дело «Поисков». Таким образом, обыски, аресты и судебные приговоры, затрагивающие отдельных лиц и вносящие крутые перемены в их судьбу, направлены против них в меру их причастности к журналу, издание которого было прервано волеизъявлением редакции в конце того же 1979 года.

В этой связи возникает два не частных вопроса. Первый: характер журнала, преследуемого много спустя после того, как появился на свет его последний (8–й) номер. Второй же вопрос касается самого незакрывания дела — правового и общественного смысла этой акции (ибо это, конечно, не простое затягивание во времени).

Что касается первого вопроса, то мне уже приходилось формулировать позицию свою — в заявлении, внесенном в протокол допроса 9 июня 1981 года. Там говорилось, в частности:

«1. Я считаю незаконными любые действия, препятствующие гражданам СССР (каждому из граждан) выражать устно или письменно свои убеждения и взгляды, — естественно, при условии, чтобы эти публично высказываемые взгляды не содержали призыва к насилию.

2. С этой точки зрения я рассматриваю преследования, которым подверглись редакторы журнала «Поиски», как необоснованные и противозаконные».

Сейчас уместно дополнить этот текст следующим: моя причастность к «Поискам» не составляет тайны. И не потому, что нечто ранее скрытое оказалось разоблаченным и теперь его нет резона утаивать. Нет, этой тайны не было с самого начала. Более того: тайна была отвергнута как таковая — всеми, кто решил учредить «Поиски», положив в основание их принцип открытой мысли и диалога убеждения (не ограниченного ни составом вопросов, ни составом участников). Мое добровольное и обдуманное решение участвовать в «Поисках» было обусловлено активным согласием с указанным принципом. Оно документируется текстом «Приглашения», написанного мною и опубликованного в первом номере журнала. Я подкрепил эту свою позицию (не считая статей, в которых она отражена) в письме редакторам «Поисков», преданном гласности на страницах заключительного номера 1979 года. Сегодня следует вновь подчеркнуть, что именно приверженность принципу открытости и систематического диалога могла объединить людей разных поколений и взглядов, принявших то или иное участие в «Поисках»; моя духовная близость к молодому талантливому публицисту Глебу Павловскому (близость, которая тоже не составляет никакой тайны) разрешает мне заявить со всей решимостью: в деятельности, расходящейся с этим принципом, в деятельности, проникнутой духом безразличия к идеям, духом сектантской нетерпимости и любого ненавистничества, он, как и другие его сверстники и друзья, участия бы не принял.

Здесь не место разбирать, в какой степени самим «Поискам», то есть людям, их создавшим и выпускавшим, удалось воплотить заглавный принцип. Со своей стороны могу лишь выразить (точнее: не могу не выразить) глубочайшее свое убеждение — нет ныне другого способа сдвинуться с «мертвой точки», чем Диалог. Под «мертвой точкой» же я понимаю не только масштаб и остроту проблем, нависших над всеми нами, но и нерешаемость этих проблем (как домашних, так и мировых) опробованными в прошлом действиями и приемами. Под «мертвой точкой» я понимаю также противостояние — и внешнее и внутреннее. Все знают, что в ядерный век не может быть ни победителей, ни побежденных. Но разве эта истина относится лишь к геополитике, лишь к отношениям держав, располагающих средствами уничтожить жизнь, и не относится к жизненным отношениям между людьми — и прежде всего в этих державах? Мы все равно ответственны за завтрашний день, и даже не за то, каким он будет — это, конечно же, важно, гигантски важно, но все–таки вторично, первично же: добиться, чтобы он (завтрашний день) был.

Рискуя показаться ломящимся в открытую или, напротив, в прочно закрытую дверь, я утверждаю: ни один человек, наделенный властью, не смеет лишать мыслящего иначе, чем он, права на соучастие в этой высшей ответственности, — соучастие, предполагающее не только равенство действительных возможностей, но и нечто (сейчас) более важное и более трудное. Именно: совместность в завоевании и утверждении доверия. Вчера представлялось очевидным — к доверию приходят, им заканчивают, а не начинают. Сегодня же все (страны, миры, люди) обязаны сделать возможным невозможное: начать с доверия, наперед зная, что доверившиеся останутся разными (разно–мыслящими, разно–живущими). Таково веление времени, неотделимое от разгорающейся вселенской схватки за недопущение «обыкновенной» — узаконенной и практикуемой — ядерной войны; схватки, в ходе которой уже рождаются совсем новые критерии и нравственные ценности, новые импульсы к консолидации умов и воль. Счет идет на этот раз даже не на миллионы, а на человеческие миллиарды — и в счет идет (вновь, но еще резче и настоятельней, чем в 1930–е) на единицу: человека. Теперь никто не должен отпасть и никто не должен быть отринут.

Во имя успеха в борьбе, где на карте жизнь, нужно (и незамедлительно!!) вернуть в жизнь всех добровольно и мучительно ищущих.

Я начал с сюжета наиболее кровного мне и свернул сразу на то, что является ныне проблемой всех проблем, поскольку ощущаю здесь неконъюнктурную связь, отвлечься от которой не может даже человек, оказавшийся в условиях, когда его только спрашивают, а он («по закону») обязан отвечать, и только отвечать. Даже в этих условиях я считаю и правом и долгом руководствоваться ответственностью перед всеми людьми — и теми, кто рядом, и теми, кто далеко, и перед «своими», и перед «чужими». Это право и этот долг продиктовали мне как участие в «Поисках», так и отказ (в 1981 и 1982 гг.) давать показания по делу «Поисков». Ибо включиться в него в качестве свидетеля на тех условиях, которые диктуются следствием, означало бы с моей стороны не только признание законности преследования идей и преследования людей, стремившихся нащупать живые контуры некатастрофического выхода, но и признание правомерности затяжек (на годы) этого дела — с явной тенденцией использовать его как средство давления и что–то вроде запасника при новых набегах на «инакую» мысль и неотделимые от нее формы человеческого общения. Оно означало бы, наконец, то, что для меня абсолютно неприемлемо и в данном и в любом случае: фактическое приспособление к обстоятельствам, которые обращают людей с даром и энергией духовных исканий в уголовных преступников, чьи силы уходят на выживание в тюремных камерах и лагерях. Я спрашиваю: логике каких общественных интересов может отвечать эта растрата ума и самоотверженности, которая, подобно цепной реакции, захватывает, втягивает в себя и тех, кто «на воле», множа симптомы равнодушия и поощряя (на деле) неконтролируемые страсти и позывы к насилию?

Если бы я считал этот вопрос только риторическим, я бы не стал обращаться в одну из высших инстанций власти. Но как историк я знаю, что бывают такие минуты в политической и народной жизни, когда вчера еще недоступное, отвергаемое с порога становится и достижимым и обязательным. Мне кажется, что такая минута уже наступила, что Мир и все мы в Мире подошли к такому краю, врозь отвернуться от которого не удастся никому. Сознание остроты момента и обусловило в конечном счете данное обращение.

Конкретно я призываю Вас во исполнение Вашего конституционного долга:

1. Взять под особый контроль дело «Поисков», способствуя скорейшему прекращению его в форме, соответствующей закону, принципами нормам международного сообщества, а также — и особенно — велению времени.

2. Исходя из наиболее широких соображений как нравственного, так и государственно–политического характера, возбудить перед Верховным Советом СССР вопрос об амнистии в текущем, 1982 году, которая распространилась бы и на всех без изъятия советских граждан, преследуемых за инакомыслие (и осужденных, и находящихся под следствием).

26 апреля 1982[18]