Михаил Сергеевич!

Пришел час выбора.

Для всех нас. И для Вас — в частности и в особенности. Посты, которые ныне принадлежат Вам, плюс изначальный почин перестройки — все это сегодня под сомнением и под ударом. Правда, окрестному и дальнему миру Вы по–прежнему любы, и по заслугам. Вы освободились от жупела «капиталистического окружения» и тем признали простую великую истину: мировое сообщество не фраза, а факт превыше всех остальных.

При Горбачеве нас перестали бояться. Не дай бог, чтобы при Горбачеве мы снова стали опасны Миру, втягивая его в цепную реакцию нашего домашнего самораспада… Кто бы мог подумать, Михаил Сергеевич, лет пять назад, что достижимо распутать узел, именуемый Намибия, и что «намибийскую формулу» станут примерять сегодня к Камбодже, а завтра, не исключено, и к той Палестине, что между Израилем и Иорданией. А к Нагорному Карабаху сие не подходит? Обойдемся без плебисцита, без выборов под контролем ООН, без любого «вмешательства извне»? Так ведь то, что извне, не жаждущий нашего погубления стозевный империализм, а несхожие государства, несхожие народы и люди (люди!), которые учатся жить в небезопасном Мире. Тяжко учатся, но учатся. Горько признать: мы в двоечниках.

Пока? Можно бы сказать и так — в надежде на пересдачу экзамена. Можно бы, если бы не новые жертвы и смута в державе, способной многократно уничтожить планету, но беспомощной внутри — перед лицом разбоя, питаемого «законом» крови и атавизмами этноса. Можно бы, если б за два года после Сумгаита мы сделали хоть сколько–нибудь существенный шаг вперед в переустройстве Союза, в освобождении себя от сталинской унификации, от сталинского выравнивания смертью. Существенного шага не сподобились сделать. А почему?

Не притязаю в этом лихорадочном послании на разбор всех причин. Знаю: тут замешаны не только годы и десятилетия, но и века. Есть на что и на кого списать. Беда только — времени в обрез. Счет сейчас идет на дни, в лучшем случае — на недели.

Упущено время. И тут в виновниках не предки, а мы. Мы и Вы. На память приходит то заседание Президиума Верховного Совета СССР, на котором, не обременяя себя дисциплиной вылущивания, Вы вламывались в речи армянских интеллигентов, интеллигентов–миротворцев, допрашивая их: а кого Вы представляете? Мне было стыдно за Вас, Михаил Сергеевич. Будь я там, я спросил бы: а кого представляете Вы? Себя? Безликое Политбюро, в чьем владении человеческие судьбы? И как согласуется первое со вторым? Удобно думать, что в отношениях с партией аппарата у Вас связаны руки, и реакцией на эту изнуряющую связанность являются множащиеся выпады Ваши против тех, кому, похоже, Вы тайно сочувствуете и с кем Вы, по существу, солидарны… А если не вполне так, если все чаще и все больше не так? Если это вырывающееся наружу «горбачевское» раздражение не тактика, а нечто вовсе иное, рождаемое неприятием тех, кто лучше или хуже, сознательно или неявно воплощает проблемы, к решению которых мы и Вы не готовы?

Все люди — пленники своей биографии. Либо смирившиеся с этим пленом, либо пытающиеся высвободиться из него. Разница важная, вероятно, важнее нет… Вот уже без малого сорок дней, как расстались мы с человеком, который мыслью и поступком все дальше и дальше уходил из этого извечного человеческого плена. Не политик, скажете, быть может, Вы. В классическом смысле — нет. Но классический смысл уже на исходе, если не вовсе исчерпал себя…

Я силюсь понять: зачем Вы ездили в Литву? На что рассчитывали? На то, что Ваш авторитет перевесит волю литовцев к безоговорочному суверенитету, к независимости в образе народа–государства? Полагали вдобавок, что своей поездкой сумеете утихомирить разбушевавшихся членов ЦК? Либо рассчитывали все же услышать людей, понять их, двинуться им навстречу? Или, наконец, хотели совместить одно, другое и третье? Но ведь не совмещается — да и как совместить! — реальное с мнимым? Кругом зазоры — от отсрочек, от двусмысленностей. Но это все–таки лишь верхушка айсберга. А толща его, а подводное днище — выбор. Выбор, простирающийся от Каунаса до Тихого океана и от Вологды до Ленкорани.

Выбор, предмет которого — добровольное сожительство неотвратимо разных.

Была ли добрая воля главным действующим лицом в Вашей встрече с Литвой? Сужу по телерепортажам. Восхищался открытостью, которой были отмечены разговоры на улицах, учтивостью, с какой литовские интеллигенты, литовские коммунисты спорили с Вами. Та женщина, потрясшая нас рассказом о муках юношей, о жертвах растления, глубоко проникнувшего в казармы, могла ведь не просить Вас о заступничестве, а предъявить жесткий счет, счет лично Вам как Председателю Совета Обороны. Она же не сделала этого — и не из дипломатических соображений, отнюдь. Ее голос, ее глаза выразили то, что копилось годами и сумело стать явью, распрямляя человеческие души благодаря всеобщему порыву к очищению, к обновлению, в истоках которого были некогда и Вы.

Имя этому феномену — ненасильственное гражданское сопротивление, с каким нелегко ужиться, но без которого мы не сумеем обновить жизнь. Заявленное Прибалтийскими странами, легализованное коммунистической и неформальной Литвой, разве оно только тамошнее, обособленное и «сепаратистское»? Что и говорить, с ним нелегко ужиться. Но не будь его, где были бы сейчас? И не оттого ли, что не сподобились ввести его, это неподатливое сопротивление, в главное перестроечное русло, застряла, забуксовала и ВСЯ перестройка?

Ловлю себя на противоречии. Не сам ли звал, и не раз, к гражданскому согласию? Звал и зову. Но с каждым днем все сильней убеждаюсь: не антиподы, не враги они друг другу — ненасильственное сопротивление и согласие всех, кто ищет общий путь, не поступаясь при этом убеждениями и верой.

Не антиподы, не враги, а оппоненты — строители Дома.

Выстроить ли его, оставляя нетронутым фундамент? А как переделать его, чтобы не обвалились леса, хороня под собой строящих? Никто в Мире не вычертит чертеж:для нас без нас.Как ни крути, мы на планете особняком. Мы — маргиналы Мира. Гордиться этим? Страдать от этого? Прежде всего — постигнуть эту жестокую истину умом и душой. И не когда–нибудь, а сейчас.

Литва — урок. Нам и Вам, Михаил Сергеевич. Вам в частности и Вам в особенности. Ибо даже то верное и перспективное, что содержалось в произнесенных Вами за эту поездку речах, не сработало на сближение, на партнерство. Вы говорили, что право выхода из Союза должно подкрепляться механизмом его осуществления. Но почему сказанное на эту тему отдавало едва скрытой угрозой; правда, грозили Вы не танками, всего лишь тяготами выкупа независимости, но и это — зачем?.. Я не о тактике, не о выигрыше времени и даже не об оглядке назад, на Россию, говорящую ныне самыми разными языками, из каких едва ли не громче всех державный. Понятно, что от этого не укроешься за вчерашние призывы к «дружбе народов». Но если не к этому звать, то к чему — сегодня?

Я не берусь читать в Вашей душе. Однако есть в происходящем та человеческая суть, которая перекрывает любые расчеты. Можно сказать литовцам (и тем, кто рвется в подражатели): мы не хотим вас отпускать. А можно и иначе: мы хотим жить вместе с вами. За первым подходом — геополитика, с которой опять же как не считаться (границы, коммуникации, базы)?! А за вторым? На пальцах не покажешь… В самом деле — нашей гигантской стране стран можно прожить и без Прибалтики. Хватит и богатств, которые в недрах, и рук, и умов. Боязно же упустить хрупкое, почти неуловимое — фермент разнообразия. Тронешь набор ферментов этих, утратишь один, другой — и весь организм зачах.

Конечно, вроде бы заумь, а тут со всех сторон подпирает неотложное, требуя простых, однозначных решений. Но вот вопрос: придут ли простые, приведут ли к стойкому результату, ежели пожертвуем хрупким, отложим «на завтра» неуловимое?

В Литве (и перед Литвой) Вы пытались запрячь телегу впереди лошади: сожительство народов и стран, сведенных историей в Советский Союз, подчинить «единству КПСС». Не в том дело даже, что единство это — сумма иллюзий (кто сегодня этого не видит?), а в том, я думаю, что, судорожно цепляясь за нее, мы отстали от единоутробных, но уходящих ныне от себя — вчерашних, уже отстали от превращений, охвативших добрую часть Восточной Европы. Держава мы по–прежнему, держава, хотя, вероятно (и к счастью), уже не «сверх». А вот государство ли? Государство — значит не все, из чего складывается бытие человека, народа. Лишь часть. Иначе нет ни государства, ни гражданского общества. И третьему нет места — нации.

За этой политической геометрией столетия новоевропейского развития. Те столетия — и пять последних лет с их драматическими уроками упущенных нами возможностей. Возможностей приступить к солидарному созиданию новой союзной надстройки над суверенными народами–государствами: органическими частями мирового сообщества с пропиской в общем доме Евразия.

…Пишу и прерываюсь, чтобы выслушать с содроганием очередную сводку с Закавказского фронта. До слов ли тут, когда полыхает война? Все жду, когда же наконец увижу Вас на телеэкране, услышу Ваш голос: «Как глава государства я беру на себя личную ответственность за все (все!) человеческие жизни, за все упущенное и за все предстоящее».

Не в одиночку, но и не перелагая ответственности ни на кого другого! Вот он, час выбора, Михаил Сергеевич. Еще не поздно. И пусть не стягивают с большака в сугроб бесы, нашептывающие нам и Вам: «вездесущая мафия», «профессорский заговор»… В беду втянуты народы. Само собой, не до последнего человека, так никогда нигде и не было, но — народы. Они и в свежих могилах, и в «боевиках». Без крова, без воды, но с «Калашниковым».

Речь сегодня о народной беде и о народной вине. И еще, позади и впереди — выбор. Выбор места жизни и выбор самой жизни. На одном полюсе — ненасильственное сопротивление, на ином — убийство без предела. Протягивая руку первому, мы еще в силах пробудить энергию спасения от умопомешательства, которым вскармливается разбой.

Сегодня не между демократией и «железной рукой» выбор (одной еще только зреть, другой заведомо не дано решать задачи нового, высшего класса). Действительный выбор — в сопряжении полюсов. Суверенность и там и здесь. Суверенность народов, избирающих свой путь, и суверенность искомогоМИРА В МИРЕ,которому должен быть чужд страх перед решениями, не имеющими подобия ни в прошлом, ни в настоящем.

Вот он, час Нашего выбора. Уже не день, а час.

Готовы ли Вы к нему, Михаил Сергеевич?

17 января 1990