Женщина в Лефортове — факт чрезвычайный. Мимо него пройти — значит согласиться с ним, признав, что такое может быть: сегодня в единственном числе, завтра под копирку; сегодня в таком обличье, завтра в любом.

И оттого защитить Татьяну Великанову равносильно тому, чтобы сделать такое недоступным, чтобы отстоять принцип: ни этого, ни подобного этому быть не должно.

Причитаниями, однако, делу не поможешь. Защита должна превратиться в обвинение. И это также пора утвердить как норму, — норму совместной жизни разных людей, разных народов, разных цивилизаций, из которых состоит сегодняшнее «мы». Протестовать нужно — и протестовать недостаточно. Недостаточно даже, когда речь идет просто о вызволении человека. Тем более недостаточно, когда речь идет о жизни всех без малейшего изъятия.

Женщина в Лефортове — симптом и символ. Симптом беды и символ надежды. Всеми сегодняшними напастями и недостачами заострена до предела наша главная беда: отсутствие общества. Надежда же не что иное, как превращение того, чего нет — в масштабе России, СССР, — в то, что есть. Для кого «отщепенцы», а для нас — общество.

Общество начинается тогда, когда разные люди солидарно берут на себя ответственность. Общество начинается с того, что заявляет: то, что вне коридоров и кулис власти, то, что с ней в споре, — не менее суверенно. Как дважды два: пока не поставлен законный предел власти, не спадет произвол: «законный» и из подворотни. Аксиома — и наш заколдованный круг. Расколдовать ли его в одиночку? Расколдовать ли, оставаясь в границах слов и жестов после свершившегося?

С того дня, как правозащитное движение назвало себя Хельсинкским, с того момента, когда оно взялось быть соответчиком за исполнение государством его важнейшего международного обязательства, — это движение стало и обществом: зачатком, прообразом современного общества. Здесь, у нас, а стало быть, и в Мире, для какого мы по меньшей мере не чужие.

Сегодня у нас хотят отнять начало. Замысел прост: закупорить зародыш общества, отъединить его от своих и от Мира, обречь его на разлад, прозябание, вырождение. Кого–то, вероятно, больше устроило бы «диссидентство в подполье». Кому–то, видно, и в самом деле мнится, что почин открытого слова, свободного общения и общественного действия без утайки доступно упрятать в Лефортове. Легко ответить, особенно оставаясь в стороне: пустой расчет. Нет, к несчастью, не пустой…

После пережитого, перед лицом совершающегося неужели не ясно: «зигзаги» — роскошь, которую люди уже не могут себе позволить. Нигде! Тем более там, где история в один роковой узел связала нерешенные (и нерешаемые) проблемы, вопросы, на какие пока нет ответа; связала их с силой, с мощью, которая на исходе XX века сама по себе — вызов жизни.

Еще и еще раз: утраченное не только трудно и с каждым обрывом все трудней восстанавливается. С возобновлением можно опоздать. Сознание этого подвигает на решительные поступки, на спокойное мужество таких людей, как Татьяна Великанова. Их пример обязывает — не непременно к повторению того же. Но обязательно к продолжению.

Сегодня никто не имеет права уклониться от ответственности, которой он лишен. Если мы хотим выйти из ступора, если мы хотим сделать действительный шаг вперед — без катастрофы, мы обязаны сами заявить себя соответчиками. Форма, мера — вопрос открытый. Но раньше всего его надо сделать открытым. Открыто сделать открытым!

И пусть само движение в защиту Татьяны Великановой станет рубежом в отвоевании открытости, в обретении полной ответственности. Хочется верить, что такая защита будет не только достойна ее, но и принесет ей свободу.

6 ноября 1979