В нашем доме случилось ЧП.

Не из внезапных. Не лавина, в одночасье сносящая селения. И даже не отдельная, хотя и не одинокая трагедия поверженного чинократией человека, о каких чуть не ежедневно пишут ныне газеты.

ЧП это особое. Затронут целый народ. Не вчера завязался узел, что уже не разрубить, можно лишь распутать — бережными, умными, участливыми, ответственными движениями ума и воли.

ЧП — судьба крымских татар. Беда давняя и общая. Кто непричастен к ней? Только бездушный скажет: не я. Только отравленный шовинистическим ядом изречет: поделом им.

В истоках — 1944 год. Кара без суда. Военные действия против безоружных. Разорение родовых гнезд. Гибель стариков и младенцев. Объяснишь ли тогдашнее спазмом ненависти, рожденным войною, страшнее которой не было? В таком объяснении есть крупица правды и львиная доля фальши. Ненависть инспирировалась, возмездие служило предлогом для неконтролируемой власти человека, снова вошедшего в роль единственного распорядителя наших судеб. Апогей власти его незримо переходил в агонию, и столь же неприметно победители становились побежденными.

Все — в собственном доме (в этом суть).

Из истории не вырвешь горестных страниц. Мертвых не вернуть, но то, что множило их число, те обманы и самообманы, которые пережили события, нужно увидеть заново, чтобы понять себя. Истинное покаяние — исправление бед в меру отпущенного живым. Ложный и опасный «принцип» наказания народа был отвергнут государственными актами конца 50-60–х годов. Изгнанные возвращались в родные места. Отчего же оказались за чертой этого процесса крымские татары?

В том фактическом вычерке нет тайны, если только не считать тайною публичное умолчание. К первоначальному произволу добавилось произвольное геополитическое действо: передача Крыма, входившего в состав РСФСР, в дар Украине. Не станем делать вид, что этот по меньшей мере необдуманный шаг был волеизъявлением граждан РСФСР. Лицемерие способно запутать и так сверх меры запутанный вопрос. А сегодня мы пытаемся возвести в норму правду и гласность. Так будем же называть вещи своими именами.

За двадцать лет причины и следствия сплелись в один клубок. Упорство татар в отстаивании своего права на родину вменялось в уголовное деяние. Сейчас пришло время воздать должное «упрямцам», как и тем, кто подымал голос в их защиту. Чего бы проще? Но простое не просто, когда оно затрагивает амбиции и вступает в спор с комплотом догм и предрассудков. Потерянное время — это также судьбы людей, которые заселили в Крыму места, освоенные поколениями крымских татар. Нет потому «крымско–татарского» вопроса. Есть проекция нераздельного больного вопроса: как стать нам сообществом, способным разрешать наследственные и благоприобретенные конфликты и споры?

Число их не убывает. Напротив, множится в ходе задуманного переустройства нашей публичной и частной жизни. С этой точки зрения случившееся в Москве в последние дни июля явилось как бы проверкой при поступлении в «начальную школу демократии». Признаем: мы не выдержали этого испытания. Слово «мы» не дипломатическая уловка. Это, если угодно, призыв к добровольному запрету на уклонение от ответственности, отказу от игр полусмелости и полуправды — модного столичного товара…

Спросим себя: дано ли достичь спокойного и здравого решения проблемы, не признав (формально и фактически!) крымских татар равной стороной в обсуждении с верховной властью своей судьбы? «Равная сторона» — значит, и самоорганизация, право на нее, уважение к ней, интерес к ней и к создавшим ее людям. За первым условием второе: открытость переговоров. Отчего не огласили те, кому это положено, все требования крымских татар, как и все подробности переговоров их представителей с официальными лицами? А разве помешали бы делу урегулирования участие в переговорах представителей, избранных нынешним населением Крыма, как и широкая дискуссия в печати и по телевидению, публичный учет суждений всех, кто заинтересован в мирном разрешении ситуации, таящей взрыв, страсть, кровь? Кажется, что на любой из этих вопросов нетрудно бы ответить делом, по–человечески, исходя из высших интересов мировой державы, к которой прикованы сейчас взгляды людей на всех материках Земли.

Произошло же нечто, не поддающееся разумному объяснению. Нечто, содержащее в себе (вольно или невольно?) вызов и праву и совести. Именно — вызов. Другого слова нет.

У нас не принято заглядывать в коридоры власти. Досужий репортер не сообщит читателю, как появилось на свет «Сообщение ТАСС» — документ, сквозь текст которого просвечивает водяными знаками: «Ничто не меняется в эпоху перемен». Документ, придавший происходящему драматический характер в неизмеримо большей степени, чем это способны были бы сделать какие–либо поступки и жесты неуравновешенных лиц из числа крымских татар, приехавших в столицу добиваться бесповоротного решения своей судьбы. Ссылки на экстремистов грешат бездоказательностью и нелогичностью. Экстремизм, что и говорить, небезопасен. Лишь настоящая, неинсценированная открытость снижает его шансы и придает силу и увереннность здравомыслящим и ответственным.

Исправление одних несправедливостей не должно порождать новые — кто посмел бы возразить против такой исходной формулы? Но сначала надо заявить твердо, без малейших кривотолков: первоначальная несправедливость будет полностью, окончательно устранена, и в обозримый, взаимно согласованный срок. Иначе любые переговоры застрянут в софизмах и угрозах. Неравенство между «просителями» и инстанциями подстрекает последних к односторонним действиям. И вот сложный вопрос жизнеустройства народа подменяется на наших глазах милицейской формулой «наведения общественного порядка». Предоставление же с этой целью «дополнительных полномочий» соответствующим службам — дурная примета, бросающая тень и на день сегодняшний, и на наше завтра.

Из газет не узнать, как именно воспользовались правоохранительные органы своими постоянными, да еще «дополнительными» полномочиями. Но по всему видно, что в финале июльских событий — новая несправедливость, новый произвол: высылка из Москвы представителей крымских татар — и это поистине несчастье.

Их ЧП — и мое.

Мое — в буквальном смысле. Я родился и вырос в Крыму, тогда многонациональной автономной республике. Дружил с татарскими детьми, изучал в школе крымскотатарский язык (кто–то, кажется, сомневается ныне в его существовании). С Крымом связаны и счастливые годы моей юности, и самые тяжкие переживания. Моя мать и брат были уничтожены в первые дни немецкой оккупации Симферополя. Сказанное дает мне нравственное право настаивать на соучастии в решении вопроса.

К тому же я посвятил годы изучению прошлого, и прежде всего России — предреволюционной и постоктябрьской. Профессия обязывает. Историкам, правда, негоже притязать на роль нравоучителей, тем более в делах текущих, где все, даже похожее на былое, — вновь и по–другому. Но люди моей профессии — посредники между живыми и мертвыми, погибшими до срока. Историкам известно, как «случайное» и произвольное в общественной жизни обретает страшную силу необратимости, жаждущей все новых жертв. Так было и раньше, но XX век превзошел и в этом — быть может, более всего в этом — предшествующие столетия. И потому также я призываю правительство к прекращению репрессии в отношении представителей крымских татар и к возобновлению переговоров с ними в Москве — на открытой и равноправной основе.

Еще не поздно. Уступка никого не оскорбит. Признание допущенной ошибки лишь усилит доверие к руководству. Призыв к общественному мнению содействовать конструктивному, взвешенному разрешению конфликта послужит залогом консолидации, в которой мы так нуждаемся сегодня. В один день не научишься конституционному поведению: демократизации сверху вниз и обратно. Но и терять хотя бы один день — опасная роскошь. Да мы и не одни. Мир полон близких и схожих напастей. У кого не сжимается сердце от новостей, приходящих из страны, с которой мы вместе подписали Делийскую декларацию — пропуск в XXI век?..

Отнесемся же к происходящим событиям как люди, ответственные перед потомками.

Равнодушия они нам не простят.

4 августа 1987