Уважаемый Михаил Сергеевич!

К Вам обращается человек, который вправе сказать, что жизнь его уже позади. В этой жизни были и счастливые университетские годы, и дороги войны, десятилетия, отданные изучению прошлого. Вероятно, кое–чего я достиг, кое–что понял, не исключая собственных заблуждений и ошибок. И хотя историк бывает особенно беспомощен, когда пытается подытожить себя и свое время, привычка мыслить прецедентами сплошь и рядом подводит его, однако у людей моей профессии есть и преимущество: оглядываясь назад, они могут яснее различить происхождение проблем, стоящих в центре современности. А это важно уже не для одних историков. Без этого и корабль политики остается как бы без лоций.

Я пишу Вам после Женевы и накануне XXVII съезда КПСС. Не с целью поучения, это было бы нелепо. И не с просьбой, касающейся меня самого. И тем не менее это — глубоко личное письмо. Оно написано потому, что я не мог не написать его. Мой исходный мотив отнюдь не оригинален. Чувства, двигающие мною, разделяет сейчас множество людей как в нашей стране, так и за ее пределами. В этих чувствах сплелись в один узел тревоги и надежды. Тревоги, естественно, осязаемей, чем надежды. Ибо никогда еще — за десятилетия, отделяющие нас от конца мировой войны, совпавшего с началом атомной эры, — с такой остротой не обнажался источник опасности для всех: то, что нынешним поколениям проще уничтожить друг друга, чем научиться сожительствовать на Земле. Именно — не только сосуществовать, этого уже мало, это уже не спасет, а научиться сожительствовать, взаимно озабочиваясь убережением иных способов человеческой жизнедеятельности, чем тот, о каком законно сказать, что он — свой. Нет сегодня ничего нужнее такой взаимности в различиях. Но нет и ничего труднее, кажется, даже недоступнее. И не этот ли призрак недоступности владеет ныне множеством душ, не им ли питается тот безотчетный страх, который делает миллионы людей заложниками средств всеобщего уничтожения?

Этот страх нельзя упразднить, его можно лишь изжить. Взаимность начинается с этого — и здесь коренится надежда. Внимательный наблюдатель не мог не заметить не только то, что предлагали Вы в Женеве (и позже), но и как говорили об этом, призывая тем самым к смене тона, к изменению «языкового поведения» и другую сторону, точнее: стороны. Да, сами по себе слова недостаточны, но ведь и дела человеческие не могут прийти в порядок, если не будут найдены и приведены в действие другие — новые — слова.

Мы (я имею в виду людей моего возраста, чье сознательное существование началось еще в 30–е и 40–е годы) привыкли полагать, что историческая инициатива находится в наших руках уже в силу тех непреложных фактов, имя которым — Октябрь 1917 года и победа над фашизмом. Однако опыт, оплаченный утратами, среди которых самые непоправимые — это жертвы жизнями, обязывает к признанию горькой истины: инициативу, которая отвечала бы коренным интересам человечества, можно и потерять в силу ошибок, отступлений и преступлений, которые тем более необратимы, чем больше масштаб, заданный этой же исходной инициативой.

Разумеется, только всесторонний анализ способен обнаружить, насколько неминуемы были катастрофы, пережитые нами в 1930 и в 1941 годах. Но уроки эти, хотя, думаю, и не извлечены до конца, все же не прошли даром. Обозревая послевоенное время начиная с 1953 — 1956 годов, мы вправе заключить, что сохранением мира с тех пор и до сего дня люди обязаны не только равенству опасностей, порожденных новым оружием, но и зарождению нового взгляда на Мир, — взгляда, отвергающего любой вариант планетарной монополии и исключающего победу даже самой высокой идеи и самого справедливого общественного устройства через катастрофу, а стало быть, ценой человеческих гибелей.

XX съезд КПСС был событием прежде всего для народов СССР и государств, связанных с ним прямыми социальными и военными узами. Но цепная реакция этого события не оставила без воздействия всех на Земле, создав, в частности, важные моральные и политические преграды для реакционных и своекорыстных сил. Такая оценка документируется не только публичными признаниями. Есть еще более веское подтверждение. Именно — Карибский кризис 1962 года. То, что столкновение США и СССР, чреватое войной, было купировано тогда совместными действиями высших государственных руководителей, не может не быть поставлено в связь с переменами, которые с советской стороны олицетворялись в Н. С. Хрущеве. Законно спросить себя: а был бы этот человек способен в тот момент на столь быстрые и непривычные действия, если бы за его спиной не стояли столь же непривычные действия, решительные по сути и по срокам исполнения, — действия внутри страны, вернувшие жизнь тысячам людей, лишенных свободы, и в свою очередь потребовавшие перемен в людях, преодоления (без крови!) консервативного эгоизма, страха ответственности и отставания в политическом мышлении?!

События тридцатилетней давности принадлежат уже прошлому. События — да, но не уроки их. А среди этих уроков не последний — неустойчивость тогдашних начал. За эту неустойчивость также заплачено — и материальными потерями, и моральными утратами. Я не стал бы в этом по необходимости кратком письме затрагивать тему, не уходящую из моего сознания, — судьбу самого Хрущева, если бы не ощущал столь остро связь между финалом его бурной деятельности и тем положением, в каком находимся мы ныне. Есть немало охотников осуждать его за проволочки, непоследовательность, неразборчивость в людях. В этих упреках много верного. Но отдают ли себе отчет критики в более глубоких и неличных причинах падения тогдашнего нашего лидера? Его первый шаг был поистине историческим. Но каков должен был быть второй его шаг (или, вернее, сумма шагов, объединенных единым замыслом) — это, пожалуй, мы не вполне знаем даже сегодня. Скороспелые импровизации, которыми он пытался восполнить пробел в идеях преобразования, лишь множили число его противников. Человеку, далекому от центра политической жизни, трудно оценить, какую роль играли при этом внешние мотивы. (В жизни немало случайных совпадений, лишь задним числом воспринимаемых как неизбежность, но и иное известно историку: даже «незапланированные» совпадения способны обрести со временем неумолимый характер, накладывая тем самым печать на все дальнейшее. И разве не такие последствия имело для Мира то, что вскоре после Карибского кризиса с политической арены оказались устраненными руководители обеих ядерных держав, каждый из которых по–своему и в разную меру искал нетривиальные пути к снижению порога международной напряженности?)

Виднее, однако, влияние событий 1962–1964 годов на нашу внутреннюю жизнь. Был упущен момент для закрепления политического курса, заявленного XX съездом и подтвержденного ХХІІ–м. Фактически оборвались сами перемены, натолкнувшись на сопротивление — явное и особенно неявное, — рождаемое инерцией и бюрократической процедурой (только «сверху вниз»). Достаточно напомнить в этой связи об участи совнархозов. Не менее, если не более, существен был сдвиг в общественной атмосфере. Конечно, эйфория Шестидесятых годов и сама собой пошла бы на убыль. Но многое, очень многое зависело от того, перельются ли критический пафос и пробужденные надежды, окрылившие целое поколение, в совместную конструктивную работу либо эти чувства и намерения, будучи загнанными в традиционное русло, сменятся равнодушием или начнут пробивать себе боковые, окольные ходы. Произошло, к сожалению, это последнее. Зачатки идейной и духовной консолидации на почве перемен сменились разноголосицей, которая была бы более или менее естественной, изживаемой в открытой дискуссии и практической деятельности, если бы не возобладали тенденции, породившие раскол во мнениях и противостояние со всеми тяжкими и перепутанными следствиями их. Я не стану сейчас утверждать, что при другом ведении дел можно было бы вовсе избежать конфликтов, переходящих из сферы идей в сферу административного пресечения (с очевидными нарушениями законности, каждое из которых порождало новое, круша судьбы и превращая немало поборников преобразования в соперников и даже противников государства). Я не стану утверждать также, что, если бы дела велись иначе, расхождения эти всецело остались бы в пределах нашей страны, не выливаясь в полупринудительную эмиграцию «инакомыслящих», которую своим чередом все более затягивала в себя коллизия «холодной войны». Наверное, вовсе избежать обострения, эксцессов, отрыва от родины не удалось бы. Но нельзя исключить, что все эти явления могли бы быть и меньшими по размерам, и менее мучительными для отдельных людей, а их отрицательная «обратная связь» свелась бы к минимуму.

В убеждении, что теперь пришло время подвести черту под этим прошлым, я обращаюсь к Вам. Сама жизнь потребовала вновь открыть проблемы, искусственно закрытые с конца 60–х и в 70–е годы. Как гражданин и как историк, я выделяю этот момент в усилиях, предпринимаемых новым руководством СССР, в качестве особенно ценного. Конечно, ничто не повторяется точь–в–точь. Время изменило и усложнило сами проблемы; грозно укоротились сроки, отпущенные для перемен. Теперь оставаться в стороне по меньшей мере легкомысленно. Ответственность сегодня не может быть избирательной. С разных сторон нам следует идти к одной цели (столь же внешней, сколько и внутренней) — сохранению жизни на Земле.

Поэтому — я убежден — вернулась и нужда во внутренней консолидации на почве перемен. Вернулась и обновилась. По всему видно, что общественного согласия сейчас достигнуть труднее, чем в 1956 году и сразу после него. У одних свежи еще воспоминания об оборванном начале, о не осуществившихся тогда надеждах, а в жизнь входят поколения, для которых послевоенные десятилетия (да и многое до того) — книга за семью печатями. Приобщение к неурезанной истории становится условием осознанного соучастия. Но прошлое — это не только события, это и люди, и не только мертвые, но и живые. Если требование ответственности адресуется сегодня без изъятия всем, то и доверие должно быть оказано каждому, идущему навстречу переменам. И если скажет кто–то, что, когда счет идет на миллионы, нет необходимости думать о возврате и включении в деятельную жизнь отпавших единиц, отсеченных событиями, какие уже не переиначить, я отвечу на это Вашими словами, которые были обращены к человеку более чем далекому от нас, чужому и чуждому: «Мы смотрели друг другу в глаза». Правда, этот человек — президент США. От него многое зависит. Но ведь Вы могли и не говорить этих слов. Когда я слушал Вас, я отметил как симптом, исполненный глубокого смысла, самую тональность сказанного — искренне и с волнением.

Мне хотелось бы повторить эти слова, обращая их к своим друзьям, близким мне по образу мыслей, и к людям, с которыми я расхожусь во многом, кроме решающего: мы все жители одного Дома, тут начали и здесь кончим свою жизнь. Давайте же посмотрим друг другу в глаза, нет ничего более своевременного!

Доверие, которое мы окажем друг другу, не только окупится сторицей на родине, но и аукнется в Мире, и, вероятно, раньше всего и больше всего в Европе. В истекшем году Вы сделали принципиальный шаг навстречу Европе — думающей и заново ищущей самое себя, шаг к преодолению стойкого недоверия, которое составляет едва ли не основной ресурс противников мировой взаимности. Можно быть абсолютно уверенным, что всякая действительная мера, направленная на согласие внутри нашей страны, во много крат ускорит начатый процесс.

К числу этих мер относится, по моему глубокому убеждению, и пересмотр судеб людей, которые оказались вне общественной жизни или за пределами СССР в силу тех же, по существу, причин, которые породили в прошлые пятнадцать–двадцать лет срывы и оттяжки в развитии, тяжелым грузом давящие на день сегодняшний. И точно так же убежден я, что эти будто частные меры укрепят перемены, начатые ныне, и по–своему предохранят их от пароксизмов сопротивления и взрывов неконтролируемых эмоций.

Я прошу извинения, что столь затянул мотивировку призыва и предложений, ради которых я пишу Вам. Призываю же я к следующему:

1. В предельно короткий Срок освободить из заключения и ссылки и вернуть в нормальную жизнь советских граждан, осужденных фактически за их взгляды — по статьям 190 и 70 УК РСФСР и соответствующим статьям УК союзных республик. Будет ли это сделано в виде амнистии, что было бы, наверное, легче и скорей или в другой форме, не так важно, как единовременность этого политического шага, его человеческая сторона и его международный резонанс.

2. Одновременно приступить к тщательному анализу соответствия нашего судебного законодательства конституционным принципам, что позволит устранить расплывчатость и двусмысленность тех статей УК, которые в их нынешнем виде содержат лазейку для преследования по мотивам идеологического свойства.

3. Следующим шагом представляется мне государственный акт, разрешающий вернуться на родину всем бывшим советским гражданам, которые, разделяя почин перемен, начатых в стране, намерены содействовать им. (Я не вхожу здесь в обсуждение более широкого вопроса — о праве каждого гражданина на постоянный или временный выезд из СССР, неотделимом от права возвращения. Можно не сомневаться, что такое двуединое право, утвердись оно у нас — с некоторыми изъятиями, продиктованными соображениями обороны, — весьма оздоровило бы всю обстановку, подвинув в сторону доверия широкие круги, и прежде всего интеллигенцию в Европе и Америке, а нас освободило бы от навязчивой проблемы избирательного выезда, в которой парадоксально переплетаются ныне странные привилегии с комплексом дискриминации и гражданской неполноценности. Но, вероятно, требуется пройти еще солидный отрезок пути, чтобы назревшая потребность превратилась в законодательную норму. Те же меры, о которых говорилось выше, и неотложны, и реализуемы в границах действующего законодательства и текущих политических решений, принимаемых руководством.)

Нет сомнения, что меры эти в случае их осуществления наложили бы серьезные обязательства на тех, кого они коснутся. Я имею в виду не только и даже не столько юридические обязательства, сколько обязательства нравственные и политические. Эти последние видятся мне добровольными акциями, открытыми и публичными, которые (при всем мыслимом разнообразии их) совокупностью своей весомо вошли бы в мировое движение, ставящее своей целью прервать сползание к всеобщей катастрофе. Разумеется, действия эти в свою очередь нуждаются в тщательном продумывании и увязке во времени.

Михаил Сергеевич! Я отдаю себе отчет в препятствиях, на которые, вероятнее всего, натолкнется и с той и с другой стороны принятие названных мер, и как бы наяву слышу голос: «Нельзя уступать». Он не нов, этот голос, и уже принес в прошлом, в том числе в совсем недавнем, немало бед нам. Впрочем, надо сказать — не голос, а голоса, хотя и поразительно схожие. Сегодня они не только помеха взаимному пониманию, они враг ему. И напротив — сегодня нет ничего новее и непредуказанней, чем инициатива в уступках, возрождающих доверие в самом широком человеческом диапазоне. Сегодня компромисс уже не тактика, а много больше и даже иное: искомый образ единства неединого Мира, солидарно освобождающегося от страха и лишений, и действительный путь к нему, если не считать судорог к примирению, когда пробьет без считанных минут двенадцать. Но тогда будет поздно, даже если компьютеры и не дадут команды на взлет ракет.

Мой возраст и трудный опыт жизни позволяют мне призвать Вас, человека, уже завоевавшего на свою сторону многих и многих смелостью перемен, — призвать и к особенной смелости — в уступках, и к высокому мужеству компромисса, равно имеющего в виду как дальних, так и ближних. Прошу Вас воспринять этот призыв как выражение надежды, связываемой с Вами.

Не рассчитывая на личную встречу, я просил бы открыть возможность для дополнительных разъяснений и для содействия предлагаемому в этом письме.

21 февраля 1986

Министерство юстиции СССР

г. Москва,

гр–ну Гефтеру М. Я.

109830, ГСП, Москва

Ж–28, ул. Обуха, 4

17.07.86, № 11–4360

Сообщаю, что Ваше письмо, поступившее из ЦК КПСС, рассмотрено в Министерстве юстиции СССР.

1. Предложение об освобождении из заключения (следовательно, от наказания) всех лиц, осужденных за совершение преступлений, предусмотренных ст. 70 и 190 УК РСФСР и соответствующими статьями других союзных республик, по нашему мнению, неприемлемо.

Мы откровенно удивлены Вашим, по существу, утверждением, что эти лица отбывают наказание за свои взгляды (инакомыслие).

Указанные статьи предусматривают ответственность за агитацию или пропаганду, проводимую в целях подрыва или ослабления Советской власти, распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй и т. п.

О каком международном резонансе (по–видимому, положительном) в результате такой акции Вы говорите, нам непонятно. Как историк, Вы, конечно, знаете, что и ранее и сейчас все страны сурово наказывают лиц, проводящих идеологическую подрывную деятельность.

2. На наш взгляд, Ваше утверждение, что некоторые статьи УК двусмысленны и содержат лазейки, позволяющие незаконное привлечение к ответственности, бездоказательно.

3. И наконец, Вы предлагаете подготовить законодательный акт, разрешающий вернуться всем бывшим советским гражданам, «которые, разделяя почин перемен, начатых в стране, намерены содействовать им».

Данный вопрос, на наш взгляд, не требует дополнительного законодательного регулирования, так как вопросы утраты советского гражданства, как и приобретение гражданства СССР полностью урегулированы законодательством, в частности Законом о гражданстве СССР. Этот закон допускает возможность восстановления в советском гражданстве лиц, ранее утративших его, в том числе и лишенных гражданства СССР.

В ст. 19 закона конкретно указывается: «Лицо, утратившее гражданство СССР, может быть по его ходатайству восстановлено в гражданстве СССР решением Президиума Верховного Совета СССР».

Заместитель начальник Управления законодательства о государственном строительстве

В. Ф. Корягин