Ворона, поднявши рваные крылья,

Что-то крикнула и улетела,

Потому что зима пришла,

Площадь бельмом белела,

Поземка свечою шла,

Где-то на Петроградской

Старой слепой стороне,

Которой привычное дело

Гореть в ежегодном огне.

Луны невнятное пятно

Казалось никому не нужным,

Светили звезды так светло

Огнем чахоточным недужным.

В потемках зимних, будто крот,

Унылый школьник на убой

По снегу синему бредет.

Кофейник на огне плясал,

Кастрюля рядом с ним ворчала —

Казалось бы, чего ворчать?

Ведь это не она вставала

Сегодня утром ровно в пять.

Шел человек, к его макушке

Была привязана сверкающая нить,

Витого снега бечева, —

Чтоб с облаком соединялась

Его больная голова.

А город всех святых встает, как на убой.

Святых идет большое стадо,

Глазами белыми светя перед собой.

Куда ты — всё равно, и надо

Идти в потемках за тобой.

Желтеют школьные окна

Задолго до рассвета —

Дрожащая планета.

Пока она до сердца

Звоночком добежит,

Исподнее черновиков

Одно тебе принадлежит.

Листы мерцают оловом,

Полки неровных букв.

Когда подымешь голову,

Уже светло вокруг.

Собака и нищий,

И девочка плачет,

Луна все белее летит, —

Ужели для всех одинаково значит

Весь этот простой алфавит?

Ужель и у тебя душа,

Размноженный прохожий,

Такая ж дремлет, чуть дыша,

Под синеватой кожей?

А снег бежит, как молоко,

Как лошадь в белой пене,

А молоко, что от рожденья

Лежит в кастрюле без движенья, —

В звериной лени.