В последнем письме вашем к о. К. писали вы о себе так: «при скудости сил, болезненности ног и слабости зрения едва брожу до храма Божия, и кажется, скоро вынужден буду отказаться от чреды священнослужения и сидеть безмолвно в келлии, знать единаго Бога, размышлять о дивных судьбах Его, и приготовляться, по мере сил, к непостыдной и неизбежной смерти. Скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, да разумею».

Вот вы сами наконец высказали то, что я хотел вам написать в ответ на последнее письмо ваше, ко мне, в котором выражали желание и решимость сесть в открытый затвор, тогда как Евангельским учением истязуется от нас делание тайное. А во-вторых, и не всегда мы можем соответствовать провозглашенному затвору житием нашим по высказанной выше немощи. Поэтому лучше немощию и прикрывать уединение наше и безмолвное житие. Если в таком случае и не совсем достаточны будем для такой жизни, все-таки не будем строго судимы ни от людей, ни от Бога. Думаю, что самое имя ваше, промыслительно вам назначенное, то есть имя святителя Митрофана, в схиме Макария, указывает на такой образ жизни, то есть на уединение, немощию прикрываемое, а не на яный затвор, который многаго требует от носящаго имя затворника.

Как думаю, так вам и написал, юнейший собрат старейшему, не желая оставить вас совершенно без ответа, с искренним смирением вопросивших меня скудоумнаго и недостойнаго разглагольствовать о безмолвии, тогда как постоянно нахожусь во всегдашней молве.