Православное учение не знает разрыва: существует множественность планов и эонов, но всегда с таинственной непрерывностью и тесным взаимодействием. Даже во всемирной истории оно видит религиозное явление; так, например, язычество называется в богослужении “языческой неплодящей Церковью”, но все-таки Церковью. Образ, очень близкий отцам Церкви, когда они говорят о грехопадении, – это целостность, “разбитая грехом на мелкие куски”320. В Своем бесконечном долготерпении Бог все время начинает заново, “склеивая” разрозненные частицы чтобы восстановить первоначальное единство. Это дало отцам Церкви мысль, богатую последствиями для истории религий и миссиологии: они говорят о “посещениях” Словом до воплощения религиозных миров, чуждых Откровению. Так Слово является в еще более кенотическом, более скрытом виде в языческой внебиблейской, или “невидимой”, Церкви.

Непрерывность планов сближает ангельский мир с человеческим, и эта очень тесная близость небесных сил помогает перейти от первоначальной попытки к завершению, от пустоты к харизматической полноте,gratia plena(исполненной благодати) и обуславливает агиофаническую321антропологию в ее литургическом и доксологическом аспектах.

“Малый” и “Великий вход” во время Божественной литургии сопровождается входом ангельской иерархии. Человек присоединяется к их песне, в начале вТрисвятом– “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный”: Отец – Источник святости, Святый; Сын – Крепкий, Тот, кто попрал смерть; Дух Святой, Животворящий – дыхание жизни. Следующая,Ангельская песнь, подытоживает тему анафоры, евхаристического троичного поклонения; человеческое служение и ангельское служение вновь объединяются в одном и том же порыве поклонения: “Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея”. Слова “будьте святы”, “будьте совершенны” указывают на одну и ту же плерому (полноту), положительное содержание будущего века, исполненного славой и начинающегося уже здесь, на земле. Святой – это не сверхчеловек, а тот, кто открывает и переживает истину человека как существа литургического. Антропологическое определение находит свое самое точное и самое полное выражение в литургическом поклонении: человеческое существо – это человекТрисвятогоиАнгельской песни: “Буду петь Богу моему, доколе есмь” (Пс.134:33). “Авва Антоний, который жил в затворе, узнал однажды в видении, что человек, равный ему по святости, исполнял в миру ремесло врача. Он отдавал бедным всю свою прибыль и пел каждый деньТрисвятое, присоединяясь к хору ангелов”322. Именно для такого “действия” человек “выделен”, сделан святым. Петь своему Богу – это его единственное занятие, его единственная “работа”. “И все Ангелы... и старцы и четыре животных... пали и поклонились Богу, сидящему на престоле, говоря: аминь! аллилуия! И голос от престола исшел, говорящий: хвалите Бога нашего, все рабы Его” (Откр.1:11, 13:4). Наиболее часто встречающееся в катакомбах изображение – это фигура молящейся женщины, “оранта”, она представляет единственное правильное положение человеческой души. Недостаточноиметьв себе молитву: нужностать, бытьмолитвой; устроить себя наподобие молитвы, превратить мир в храм поклонения, в космическую литургию323, предлагать не то, что имеешь, а то, чем являешься. Это весьма излюбленный сюжет в иконописи, он обобщает евангельскую весть в одном слове: χαι ρε, “возрадуйтесь и поклонитесь... всякое дыхание да хвалит Господа”. Это чудесное облегчение тяжести всего мира и самого человека: “Царь царствующих, Христос приходит”, – и это есть единое на потребу.

Иже Херувимы тайно образующе и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подъимем, ангельскими невидимо дориносима чинми. Аллилуия, аллилуия, аллилуия.

Как и в “аминь, аминь, аминь” эпиклезы324, это троичная печать, и мы ее вновь встречаем в словах “Царство и сила и слава” в славословии молитвы Господней. Это Царство не только грядет (литургическое воспоминаниепоминаетто, что грядет), литургическое время есть уже приход, пришествие. И именно для того, чтобы ответить на свое призвание быть литургическим, человек становится харизматическим и духоносным: “Вы запечатлены обетованным Святым Духом... в похвалу славы Его” (Еф.1:14). Невозможно более точно выразить литургическое предназначение человека.

Святоотеческое размышление направлено всегда кopus Dei, к вечному славословию. “Я приближаюсь, воспевая Тебя”, – говорит святой Иоанн Лествичник и великолепно являет ту же радость, которой проникнуты крылатые слова святого Григория Назианзина: “Твоя слава, о Христе, – человек, которого Ты сделал словно ангела ипевцаТвоего сияния... Для Тебя я живу, говорю и пою... Вот единственное приношение, которое мне остается из того, чем я владею”325. Святой Григорий Палама: “Просветленный человек достигает вечных вершин... и уже здесь, на земле, становится всецело чудом. И даже не будучи на небесах, он соревнуется с небесными силами в непрерывной песне; находясь на земле словно ангел, он ведет к Богу всю тварь”326. Церковь глубоко тайноводственна: она “благодатно” вводит в измерения литургического времени и пространства, единство которых обусловливает богослужение, воспроизводящее все моменты жизни Господа, и позволяет верным участвовать в ней. Ее чудо заключается в том, что ее опыт предлагается всем: “Собравшись в храме Твоем, зрим себя в свете славы Твоей небесной”, – поет Церковь.