Современный кризис религиозного искусства является не эстетическим, а религиозным. От королевского портала Шартра до Микеланджело, от иконы Рублева до русских школ итальянского письма XVII века можно констатировать нарастающую утрату чувства священного. Священное переходит в эстетически “прекрасное”, религиозная сущность отступает на второй план перед повествовательным, событийным элементом, перед приятным на вид, перед портретным сходством и усложненностью. За неимением священного появляются произведения искусства на религиозный сюжет.

Существует также интеллектуальное иконоборчество, которое делает из Библии Коран. Это – кризис роста, чувствительность, находящаяся еще в поисках своего равновесия. Апофатизмт – отрицание всякой формы выражения – ничего не значит, если он не уравновешивается катафатической, положительной формой, которая тогда приобретает истинный смысл715. Психологические и социологические теории искусства объясняют в нем только то, что не связано с художеством. С другой стороны, всякое подчинение воспитательной роли губительно, и ведет к помпезному реализму советского искусства. Речь идет о том, чтобы понимать не человеческие истоки творчества, но то, почему оно является чудом, почему оно не выводимо из своих материальных предпосылок, которые являются лишь “останками случайного” в завершенном произведении. Ибо имеется внутренняя конечная цель и ее таинственное рождение.

Феноменологический метод очень успешно избегает субъективности эмоций, которые никоим образом не могут стать мерой прекрасного. Действительно, искусство являет “сущности”, вводит в них и тем самым являет человека ему самому и осуществляет его, пробуждая в нем неинтеллектуальноеa priori. Реальность никогда не является представляемо-имитируемой, но выражаемой. Так, искусство несет в себе свою собственную выразительную правду. В музыке нет ни понятий, ни изображения, и, однако, ее мир поразительно правдив. Теперь приходится усомниться в утверждении Гегеля о смерти искусства перед лицом мысли. Как раз напротив, искусство идет дальше, чем мысль; можно даже сказать, что в вечном конфликте между философией истины и философией добра искусство осуществляет уникальный синтез716. Окольным путем, несмотря на боязнь платонизма, возвращается метафизика: уже признается, что произведение искусства неимеет, а самоявляетсяметафизическим смыслом. Феноменологический метод в искусстве приводит к метафизике в действии, к красоте. Все сильнее и сильнее утверждается “чистая учредительная деятельность” через участие искусства в трансцендентном существовании. При этом говорят о “сверхэкзистенциальнойауре”, которая его окружает717. Сюрреалисты – поэты и художники – изобретают мир, лишая этот объективный мир реальности, но именно для того, чтобы признать как очевидность существование другого эона за пределами этого мира. Таким образом, искусство должно привести к жажде трансцендентного, к его предчувствию, к его ожиданию – и при этомэросостанавливается на его пороге. Нужно еще что-то для того, чтобы оно явилось. Здесь искусство превзойдено искусством.

Однако сегодня нужно еще провести различие между формой и бесформенным, между эфемерными фантазиями и формированием священного стиля атеизма... “Активное небытие” экзистенциализма оказывает свою идеологическую поддержку. Искусство внешне освобождается от всякого “канона” и стремится к высокому званию “теургического”, – в смысле магических заклинательных сил и ложных трансценденций (ложных метафизических слоев). С этим связана мода на негритянские маски и мексиканская магия крови, упоительная власть мескалина, оккультная и масонская символика антицеркви; композиции, навеянные железобетоном, атомом и ракетами, пластические образы, отражающие чистую скорость, скульптуры из железной проволоки. Мощное давление факторов, определяющих “липкую и удушливую” вселенную, отбрасывает к хрупким убежищам и неоправданным алиби. Огромная тоска в сердце замкнутого существования изливается в современном танце, как в одержимом дьяволом марше, который никуда не ведет.

Ложные миражи отринуты, но обвинитель удаляется с чувством своей собственной призрачности – как “Виновный судья” Камю718... Ясность разорванного сознания, или “оптимистическая твердость”, открывает лишь бесконечное одиночество, для которого любой взгляд другого является помехой и ограничением. Оно рождается в онтологическом разрыве между этим миром, ускользающим от всякого взгляда, и библейским миром, находящимся под взором Божьим. “Светильник тела есть око... если оно будет худо, то и тело твое будет темно. Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?” (Лк.13:34–35). В этом заключена вся философия искусства. Глаз не только схватывает, он излучает и освещает. Это – страшная свобода каждого художника преобразовывать мир по своему образу, проецировать на него опустошенный пейзаж, мрак своей собственной души, навязывать другим видение огромного отхожего места, в котором копошатся безобразные чудовища.

Последние художественные выставки показывают, что искусные разложения Пикассо или манерные игры Сальвадора Дали превзойдены и кажутся уже архаичными и вышедшими из моды, т. к. современные формы долго не живут. Современное искусство – это ритм чистых форм и цветов без всякого содержания. Так, живопись сближается с современной музыкой без мелодии, означающей только опустошенность (ср. с “конкретной” музыкой). Искусство, лишенное содержания, умственное по своему существу, упивается неистощимым фонтаном имманентных форм без символа и знака, – и вследствие этого неизбежно пустых. Подлинное искусство выражает невыразимое иным способом, оно всегда есть связь, откровение и присутствие. Сводить его к новому языку без корней в прошлом – эсперанто в живописи, – без насыщенной смыслом культуры, без слова, – это значит превращать его в чистое звучание, в развлечение. Или же это – крик ужаса, который становится ложным вследствие самого выражения, т. к. стремление эстетически выразить ужас есть бессмыслица. Чем более пуста чистая форма, тем она бесконечнее в своих комбинациях. Напротив, как только она призвана сказать “что”, единственная форма совпадает со своим содержанием до такой степени, что она предвосхищает и передает его суть в самой своей структуре, придавая ему то подобающее обличье, которое называется красотой. Отсутствие мелодии в музыке, человеческого сюжета в искусстве, разрушение границ, безграничность выражений демонстрируют ужасную узость,ограниченность души; это – проявление во внешнем невыносимого внутреннего убожества. Безграничность в границах замкнутого мира ни за какие пределы в действительности не выходит. Это искусство “закрытых дверей”, арабески, которые даже не обладают свойственным исламу величием передачи страшной трансцендентности Бога. В противоположность этому, безграничность Бога принимает очень определенную форму в воплощении – ограниченность человеческими формами. Торжественность святых, их почти одеревенелая неподвижность и их внешняя ограниченность выражаютистинную безграничность их духа. “От образа Христова мы возводим очи нашего духа к безграничному образу Бога”719. “Естеством неописанный Божественным Твоим сый, на последняя Владыко воплошься, изволил еси описоватися; плоти бо приятием, и свойства вся сея взял еси” (Служба первой недели Великого поста). В этой трансцендентности-имманентности присутствует Бог; но и все человеческое также присутствует в ней.

Современное искусство, однако, весьма показательно как явление. Его титанизм в рост человека принес свободу от всех предрассудков, он разрушил страхи последних веков, и в этом заключена его освежающая сила. Он также убил дурной вкус XIX века. Внешняя форма побеждена. Но здесь, совсем как во времена катакомб, искусство касается своего имманентного предела, и вследствие внутренней диалектики неизбежно становится перед решающим выбором, не между жизнью и смертью, а между “жить, чтобы умереть” или “умереть, чтобы жить”. Никакая эволюция здесь невозможна, т. к. ключ от секрета связей потерян, и разрыв между трансцендентным церковным и “имманентным религиозным” настолько радикален, что не позволяет просто эволюционировать из одного плана в другой. Доступ к внутренней, эонической форме преграждает ангел с пламенным мечом. Надо пройти через крещение – а это смерть, – чтобы воскреснуть в свете, уже не в евангельском, земном, кенотическом, а в апокалиптическом сиянии человеческого лика Бога, уже более не являющегося ликом кроткого Иисуса, но страшным и сияющим человеческим образом Троичного Бога.

Усложняет положение искусства то, что сама иконопись еще не вышла из своего собственного кризиса четырехкратной секуляризации. После нового открытия иконы в конце XIX века искусство “копиистов” остановило его на мертвой точке, сделало из иконописи окаменелое искусство, не имеющее будущего. Современный иконописец должен знать все технические приемы, соответствующие его эпохе, и именно изнутри своего времени он должен созерцать “совсем иное”. “Быть в положении” иконописца сегодня требует интуитивного проникновения в новый тип святости, в единство, излучающее безграничное сострадание в мерублагоутробия Христоваи приобщения к “братству распятых”. Из харизматического вдохновения и из пророчеств последних времен должно возникнуть совершенно новое эсхатологическое истолкование судьбы. Царь пришел, но Его Царствие должно прийти, и в этом состоит последняя тайна “пшеничного зерна”: переход мира к его внутренней, царственной форме. Его возрождение заключается ни в технической современности, ни исключительно в прошлом, но, главным образом, в грядущей славе. Новая икона обретет свои истоки и замкнет этот священный круг на Евангелии славы Второго пришествия.

Литургия указывает нам сегодня еще более, чем в прошлом, что искусство распадается не потому, что оно является детищем своего века и оно грешно, но потому, что оно является демоническим в своем отречении от своих священнических функций, в своем люциферианском отказе совершить таинство, – осуществить искусство в богоявлении. В этом состоит служение Утешителя: в самой глубине смертной тьмы, посреди кладбищ попранных надежд, установить икону – ангела присутствия. Человек и Дух смотрят в одном и том же направлении, к “Востоку, нисходящему с неба”. Человеку, “работнику последнего часа”, предстоит понять свое призвание “священника и пророка небесных тайн”, как прекрасно говорил святой Макарий Египетский.

Для того, чтобы прочувствовать богатство иконософского видения и понять, каким образом икона является словом в красках, мы даем очень краткий комментарий к знаменитой иконе Святой Троицы Рублева.