Одновременно и почти беззвучно,

Внезапно, произвольно, на рассвете,

Во время хвастовства зари, ворота

В сокрытый мир распахивает тело:

Характера и разума ворота,

Слоновой кости и простого рога.[212]

Они, вращаясь, хлопая, сметают

В одно мгновенье хлам ночной мятежных

Провинций тела, злобных, безобразных,

Негодных, второсортных и бесправных,

Осиротевших, овдовевших из-за

Какой-то исторической ошибки:

И, вызванный стать видимым из тени,

Небытия, явиться на витрину,

Без имени, судьбы, я просыпаюсь

Меж этим телом и грядущим днем.

Свят этот миг, всецело и по праву,

В своем беспрекословном послушаньи

Короткому, как вспышка, крику света,

Вблизи, как простыня, вокруг, как стены,

Как камень равновесие обретший

В одежде гор, мир рядом существует,

Я знаю, что я есть, не одинокий,

Но с миром здесь и радуюсь тому, что,

Нераздраженной повинуясь воле,

Могу назвать своею руку рядом.

Могу призвать и память, чтоб назваться,

Могу восстановить ее маршруты

Хулы и похвалы, мне улыбнется

Мгновенье это, день еще не тронут,

И я Адам безгрешный у истоков,

Адам, еще до всех его деяний.

Мой вдох, конечно, — это есть желанье

Чего бы то ни стоило, быть мудрым,

Быть непохожим, умереть, цена же, —

Неважно почему, — потеря Рая,

Конечно, и сам я, задолжавший смерть:

Стремленье гор, недвижимое море

У плоских крыш рыбацкого поселка,

Что безмятежно спит покуда в лоне,

Как дружбы нет меж солнцем и прохладой,

Лишь сосуществованье, так и плоть

Не ровня мне, мой нынешний сообщник —

Убийца мой, и имя мое значит

Заботы историческую долю

О городе — лжеце, себя взрастившем,

Напуганном задачей нашей, смертью,

Что, верно, спросит наступивший день.