Виктор был совсем несмышленыш,

Когда появился на свет.

"Не позорь, сынок, имя семьи никогда," —

Такой дал ему папа завет.

Виктор на руках шевельнулся,

Раскрыл круглые глазки свои.

Отец произнес: "Мой единственный сын,

Никогда, никогда не лги."

Виктор с отцом едут кататься.

Отец: "Эта правда проста —

Сердцем чистые благословенны," — сказал,

Библию из кармана достав.

Восемнадцать всего ему было.

На дворе — декабрьская стынь.

Был опрятен Виктор, отутюжен, побрит,

И манжеты всегда чисты.

Снимал комнатку в Певерил-Хаузе,

Там порядок царил и тишь.

Время подстерегало его, словно кот,

Караулящий крупную мышь.

Клерки беззлобно смеялись:

"У тебя были женщины, бой?

Пойдем, порезвимся в субботнюю ночь."

Но Виктор качал головой.

Директор сидел в своем кресле

И пыхал сигарой: "Пых-пых…

Виктор — честный малый, но он далеко

Не пойдет, ведь, как мышь, он тих."

Виктор приходил в свою спальню

И тихо ложился в постель,

Заводил будильник, брал Библию он

И читал про Иезавель.

А в первый же день апреля

В дом Анна приехала к ним.

Ее глаза, рот, грудь, плечи и бедра ее

Возжигали страсть всех мужчин.

На вид чиста Анна, как школьница

В день первого причастия,

Но ее поцелуй крепче вин был, когда

Отдавала она себя.

Назавтра, второго апреля

Она в шубе входила в дом.

Виктор ее встретил на лестнице, и

Все перевернулось в нем.

В ответ на его предложенье

Рассмеялась она: "Никогда!"

Второй раз она помолчала чуть-чуть,

Покачав головою едва.

Анна взглянула в зеркало,

Надув губки, произнесла:

"Виктор скучен, точно дождливый день,

Но мне где-то осесть пора."

Он снова просил, вместе с нею

На озера берег придя.

Ее поцелуй его ошеломил:

"Люблю я всем сердцем тебя."

В конце лета они обвенчались…

"Ты смешной, поцелуй же меня…"

И воскликнул Виктор, ее крепко обняв:

"О Елена Прекрасная!"

Виктор пришел утром в контору

(Где-то в конце сентября).

Он опрятен и чист, и в петлице цветок,

Он опаздывал, но он был рад.

А клерки болтали об Анне

(Дверь была приотворена), —

Один: "Бедный Виктор, вот незнанье когда

Есть блаженство поистине, а?"

Виктор замер так, будто он камень, —

Дверь была приотворена…

Другой: "Боже, что за блаженство дарила мне

В моей старой машине она."

Виктор вышел прямо на Хай-стрит

И из города прочь пошел.

Он дошел до помоек и до пустырей,

И катились слезы со щек.

Виктор обратился к закату:

"Не оставь мя, отец, одного.

В небесах ли ты?" Небо ответило:

"Неизвестен адрес его."

Виктор посмотрел вдаль, на горы,

Где снега свой оставили след,

И вскричал: "Ты доволен мной, папа?"

Но в ответ принесло эхо: "Нет."

"Она будет верна?" — он у леса

На коленях просил ответ.

Но дубы и буки качнули ветвями

И ответили: "Да, не тебе."

А потом на луга Виктор вышел,

Чтобы крикнуть отцу успеть:

"Я люблю!.." — но шепнул ему ветер,

Что она должна умереть.

К реке, глубокой и тихой,

Пошел Виктор, чтобы спросить,

Плача: "Но что же мне делать, отец?"

И река сказала: "Убить."

Карту за картой тянула

Анна, присев у стола.

Карту за картой тянула

Анна и мужа ждала.

Но что первым в руках оказалось,

Было не дамой, не королем.

Первым был не валет и не джокер,

А туз пик, только вниз острием.

Виктор стоял в дверях спальни,

Не произнося ничего.

Спросила она: "Что с тобой, дорогой?" —

Но тот словно не слышал ее.

У него в ушах звучал голос,

Проникая до самого дна,

Был он справа и слева, и он повторял,

Что она умереть должна.

Он взял нож с резной рукояткой —

В нем ни тени сомненья нет —

И сказал: "Анна, было бы лучше тебе

Совсем не рождаться на свет."

Анна вскочила со стула

И кричать начала она.

Но Виктор очень медленно шел за ней,

Как слепой из кошмарного сна.

За креслом пыталась укрыться

И за пологом расписным…

Но Виктор за ней медленно шел, говоря:

"Приготовься же встретиться с Ним."

Ей удалось открыть двери…

С занавеской карниз упал…

Но Виктор и по лестнице шел за ней

И на самом верху догнал.

И вот он стоял над телом —

Кровь сбегала по лестнице вниз

Струей тонкой и пела (а он нож держал):

"Воскресение я, я — Жизнь."

Они его взяли под руки,

Посадили в одну из машин,

И сидел он, тихий, как мышь, бормоча:

"Я — Человеческий Сын."

В углу он сидел, продолжая

Женщину из глины лепить,

Говоря: "Я — Конец и Начало. Приду

Вашу землю однажды судить."