Я предполагал, что в курсе о Жизни–Вместе будет тринадцать занятий[719]. На последнем из них я планировал сконструировать перед вами утопию идиорритмической Жизни–Вместе — ведь именно этот фантазм послужил отправным пунктом курса[720]. Я собирался сделать следующее:

a) сгруппировать позитивные фигуры в рассмотренном материале: все то, что доставляло мне удовольствие и пробуждало желание в способах жизни самых разных людей, фигурировавших в корпусе текстов; потом я бы все это сопоставил и расположил в порядке, чтобы создать (квазироманический) вымысел о Жизни–Вместе: Жизнь–Вместе некой группы — одновременно случайной и анонимной;

b) но я также собирался предложить вам самим привнести некоторые элементы, фрагменты, обрывки очертаний идиорритмического сообщества — ибо я все больше убеждаюсь, что нужно принимать и поддерживать работу проецирования, вызываемую произведением, дискурсом, учебным курсом.

Это тринадцатое занятие не состоится[721]— по крайней мере в чистом, то есть субъективном виде, как я его замышлял. Почему? Во–первых — в силу случайных обстоятельств: не хватает времени собрать ваши дополнения, и не хватает личной бодрости, чтобы весело конструировать счастливую утопию. Но есть и один теоретический довод, который становился мне все более и более очевидным: утопия идиорритмической Жизни–Вместе не является социальной утопией, а все написанные утопии — от Платона до Фурье — были социальными: это был поиск способа идеальной организации власти. Со своей стороны я с сожалением констатировал отсутствие и часто хотел описать домашнюю утопию: идеальную (счастливую) фигурацию, предугадывающую верное соотношение субъекта с аффектом, с символом. Однако в собственном смысле слова это не утопия. Это всего лишь — или, наоборот, слишком, чрезмерно — фигуративные поиски Высшего Блага. В данном случае: Высшего Блага в домашнем быту. Дело в том, что Высшее Благо — его фигуративное представление — захватывает всего субъекта, во всей его протяженности, глубине и индивидуальности — то есть всю полноту и целостность его личной истории. Отразить все это способно одно лишь письмо — точнее, акт романного творчества (если не просто роман). Одно лишь письмо может вобрать в себя предельную субъективность, так как в письме непрямое выражение согласуется с истиной субъекта — такого согласования не может быть на уровне устной речи (а значит, и курса лекций), которая всегда, независимо от нашего желания, пряма и одновременно театральна. Книга о Речи влюбленного, возможно, более скудна, чем семинар о ней, однако мне она кажется более истинной. —> Поэтому я изложу здесь лишь несколько принципов идиорритмического Блага — по–видимому, объективных, в которых убедил меня анализ корпуса исследуемых текстов:

1. Вспомним примерные условия удовлетворительного функционирования группы[722]. Уилфред Рупрехт Бион (W. R. Bion,Recherches sur les petits groupes,PUF, 1965)[723]: a) общая цель (победить, защитить и т. д.); b) сознание границ группы; c) способность включать в себя и исключать (гибкость); d) отсутствие внутренних подгрупп с жесткими границами; e) каждый участник: свободен и важен; f) как минимум три участника: межличностные отношения (двое = личные отношения). Расхожее чувство количественного порога между двумя и тремя: «Двое — интимность, трое — толпа».

2. Все это подводит к вопросу о числе. Каким должно быть число участников группы, оптимальное для идиорритмии? Мы уже видели некоторые численные наметки — когда речь шла об афонских идиорритмиях. Укажу еще несколько. Монастыри на Цейлоне: постоянно проживает десяток монахов[724]. Современные, пара–хипповские общины = США: в среднем двадцать–тридцать человек; Франция: около пятнадцати[725]. (Я полагаю, что эти цифры слишком высоки — хотя и весьма малы по сравнению с киновийными монастырями. На мой взгляд, оптимальное число: не больше десяти — или даже восьми.)

3. Мы знаем из этологии, что даже в самых плотных и наименее индивидуализированных группах (косяки рыб, стаи птиц) даже у самых, казалось бы, стадных видов животных соблюдается дистанция между индивидами: это критическая дистанция. Вероятно, это самая существенная проблема Жизни–Вместе: найти и соблюдать критическую дистанцию, при нарушении которой возникает кризис. (Всегда, при любом упоминании этого понятия, помнить о связи критики с кризисом: «критика» (литературная) имеет целью именно ввести в кризис.) Эта проблема особенно остра в нашем сегодняшнем мире (в индустриализованном мире так называемого общества потребления): дороже всего стоит место — это абсолютное благо. В домах, квартирах, поездах, самолетах, на лекциях и семинарах абсолютной роскошью является возможность иметь вокруг себя место, где «кто–нибудь» есть — но только немногие: типичная проблема идиорритмии. —> Если попытаться вообразить нечто вроде телемитского устава, копирующего уставы монастырские — то сегодня это могло бы напоминать правила св. Бенедикта: аббат выдает в собственность каждому монаху следующие предметы[726]: рясу, подрясник, туфли, чулки, пояс, нож, шило, иглу, платок, письменные таблички = дарит предметы жизненной необходимости. Необходимый и весьма показательный минимум (ибо в то время ценились и служили предметом дарения именно продукты производства). Так вот, сегодня телемитский устав прежде всего касался бы не вещей (они слишком доступны и малоценны, чтобы стать предметом дара при посвящении), но места. —> Дар места: мог бы стать конституирующим (утопическим) правилом.

4. Дистанция как ценность. Не нужно воспринимать это положение узко — как простую скрытность и замкнутость. Ницше видит в дистанции мощную и редкую ценность: «<…> пропасть между человеком и человеком, сословием и сословием, многообразие типов, воля быть собой, выделяться среди других, — то, что я называюпафосом дистанции,свойственно каждой мощной эпохе»[727]. —> Утопическое напряжение — заключенное внутри идиорритмического фантазма — берет начало в желании, чтобы дистанция не прерывала аффекта («пафос дистанций»: прекрасное выражение). —> Квадратура круга, философский камень, светлое видение утопии (hupar[728]); дистанция, проницаемая, омываемая нежностью:pathos[729], включающий в себяÉrosиSophia[730](великая светлая мечта)[731]. Возможно, с учетом исторических и идеологических различий, нечто вроде того, что Платон называлсофронистерием[732](ср. Аскетерий и Фаланстерий) (sôphrôn[733]: умеренный, мудрый). Это вновь та же ценность, которую я пытаюсь постепенно определять под названием «деликатности» (в современном мире это слово звучит несколько вызывающе). Деликатность означает: дистанцию и уважительность, невозможность давления в ходе общения и вместе с тем живое тепло этого общения. Принцип был бы такой: не править другим и другими, не манипулировать ими, решительно отказываться от образов (тех или иных людей), избегать всего, что может подпитывать воображаемое этого общения. = Утопия в собственном смысле этого слова, утопия как форма Высшего Блага.