Данная фигура отсылает к проблематике имен собственных в пространстве Жизни–Вместе. Вот — три опорные (точнее — отправные) точки, которые мы здесь только обозначим:

Прозвища

Обширная проблематика исторической этнологии: наши фамилии либо обозначают места[544], откуда мы происходим, либо это прозвища (по роду деятельности, физическим характеристикам). В христианской цивилизации механизм ономатогенеза[545]представляется следующим:

1. Внутри очень небольшой общности (например: семьи) имена обычно не повторяются и, как следствие, каждое из них релевантно, служит различению. В рамках семьи — среди родственников, в том числе по боковым линиям, никогда нет одинаковых имен: семья = ономастическая парадигма.

2. Если общность расширяется, превращается в племя или поселение, возникает необходимость различать носителей одного и того же имени: Жан–Черный/Жан–Белокурый, Анри–Кузнец (Lefebvre), Анри–Крестьянин (Payen) и т. д. Обратить внимание на второй уровень этого приема: над фамилией, общей для всего «племени», сами собой надстраиваются различающие имена второго порядка: Гупи–Краснорукий/Гупи–Тонкинец[546]. Германты: герцог/принц и т. д. В этом процессе — фундаментальная проблема языка: шифтер[547], единица, получающая смысл лишь из ситуации, где она высказывается («я», «здесь», «сейчас»). Когда я говорю «Жан» в семейном кругу — это шифтер: не отсылает к некоей лексической сущности, семантеме[548], его релевантность всецело зависит от ситуации–контекста. Стоит выйти из этого контекста, и я теряюсь. Почтовая открытка, подписанная «Жан–Франсуа» (я знаю их пять или шесть)[549]. Поэтому в группе возникает прозвище: «Жан–Франсуа. Который? Ах, тот, медик (студент–медицина)» —> Жан–Франсуа Медик. Обращаясь к прозвищу–фамилии, мы «дешифтеризируем» язык, движемся в сторону словаря (справочника, адресной книги). Мы «депрограммируем» язык (семантику/прагматику). Мы вытесняем ситуацию, экзистенцию (сегодня такое мифологическое отношение — в поименных списках и в бюрократическом гнете: сказать «Барт, Ролан» — уже небольшая агрессия)[550].

В нашем корпусе текстов: следы этой проблемы в «Волшебной горе». Замкнутое сообщество людей, которые часто видят друг друга, не будучи при этом знакомы, не зная гражданских имен друг друга. Поэтому та или иная известная деталь постепенно становится прозвищем (над–именем: все опознаваемое призвано стать знаком): «Мадам Магнус, та самая, у которой дефицит альбуминов»[551][552]. На следующем этапе достаточно поставить тире и — не будь это слишком долгим делом — фраза превратилась бы в прозвище («Мадам Альбумин») = эпический, характерно повествовательный прием: Афина (синеокая богиня). Имена индейцев (Рысий Глаз). Имена многочисленных божеств даосской религии: волосяной бог = Цветок Таинственных Знаков; глазной бог = Наблюдатель Пустоты. —> Возможное направление для исследований: связь прозвища и повествования. В той же «Волшебной горе» возникает настоящее прозвище: мексиканка «Tous–les–deux». Один из ее сыновей умирал, другой же приехал навестить брата и заболел. Она может лишь сказать: «Tous–les–deux» («Оба сразу»[553]): мрачная формула, которая становится ее прозвищем[554].