Каритатизм

Лингвистический термин, которым обозначаются ласковые формы, придаваемые названиям бытовых вещей. Журналы моды: «Это милое пальтишко сохранит вас в тепле». В рамках нашего корпуса текстов выделим две формы каритатизма. Странно, но они встречаются в самом «ужасном» из рассказов, где смешиваются буржуазная респектабельность, паразиты и безумие: «Затворница из Пуатье».

1. В этом семействе затворников, где, на первый взгляд, господствуют жестокие взаимоотношения (мать и брат обвинялись в том, что держат в затворе дочь, — и это должно было стать поводом задуматься для самого Правосудия, если бы оно умело задумываться): принято давать ласковые прозвища. Брат зовет Мелани «моя Гертрудочка». Сестра обращается к брату, предположительно виновнику ее насильного заточения: «Малыш Пьер». Дети зовут свою мать — суровую и почтенную старуху: «Bounine»[556].

Интересный феномен (я пока не способен удовлетворительно объяснить его): в семье иногда начинают изменять имена, называть не теми именами, что в документах, придумывать необъяснимые прозвища (возможно, в основе — забытое происшествие, относящееся к детству). Вероятно, придумывание новых имен — это: разрыв с миром «всех остальных», некое сверх–замыкание, дополнительная интеграция; одним словом, обращение (как при крещении). При любых нововведениях, любых рождениях нового, любых прочных объединениях первым делом изменяют язык. Иногда в «общинном» языке лишь афишируется разрыв — а не создается новый язык: участники сельских коммун (такие общины в 1966 году в США, а потом и во Франции). К примеру, одна из них — Лиз, которая задыхается в Париже (тема загрязнения; приличия, гигиена как загрязнение)[557]: «Она говорит с чисто парижским акцентом, при этом большая часть ее фраз начинается с “б**” и заканчивается “насрать”. Когда ее сын Дадун порвал книгу, она орет на него: “Б**, да он кретин, этот чувак!” “Чувак” делает круглые глаза и отправляется на улицу — возиться с щенком в грязи»[558]. = Язык–отброс? Да — если учесть, что всякий язык определяется тем, что он отбрасывает —> нет нулевой степени языка (хотя каждый думает, что говорит на «естественном» языке)[559].

2. У Мелани два языка, в зависимости от социального контекста:

a) Совершенно непристойный язык. В больнице она отказывается отвечать и посылает куда подальше тех, кто с ней заговаривает. Грубости и похабщина = «социальный» язык Мелани, язык для другого, отброс, вызываемый разрывом: это означает вторжение в ее пещеру, на большое дно Малампию[560].

b) «Общинный» язык (для нее община — это она сама, ее одиночество, ее пещерка) = отмеченный постоянным употреблением детских каритатизмов: «мой милый карандашик», «моя миленькая розочка». Она требует, чтоб ей подали «ее миленький платочек» (тот, которым она покрывала голову, — весь в грязи и насекомых); хочет покушать «миленькой курочки», «корзиночку» (земляники), а также «плюшечку с шоколадом»[561]. Полагаю, что функция этих каритатизмов — переводить имя нарицательное в статус имени собственного, которое существует лишь для меня, или по крайней мере двигаться в этом направлении. Каритатизм индивидуализирует предмет, проецируя на него ласковые чувства. Он превращает вещь в расширение (нарциссическое) «я» и именует ее как нечто несравненное[562](таков и есть статус имени собственного, о чем свидетельствует само его название). Это обозначение предельной, ни к чему не сводимой отличности: а предельная отличность — это я сам. Ср. в «Медее» Корнеля: #[563]«В таком запредельном горе (она зарезала своих детей, чтобы наказать бросившего ее Ясона) — что вам осталось? — Я»[564]. В ситуации абсолютного затвора — что вам остается? — Мой карандаш, моя курочка, мои ягодки, моя плюшка с шоколадом. Имя именует то, что я люблю, — это мое собственное имя: отныне я именую лишь то, что я люблю. Я именую лишь то, что достойно имени.

Без имени

Таким образом, ласкательные (каритативные) названия возникают как контр–названия: я изымаю эти имена из обобщенности языковых понятий. В языке номинация служит для того, чтобы классифицировать реальность и манипулировать ею; я же отрицаю в языке все, что не является объектом любви: я разрушаю язык, оставляю от него одни развалины, где остаются стоять лишь несколько любовных имен. Ласкательное (каритативное) название предполагает пространство любви, которое дуально (вне обобщенных понятий). Каритатизм отвергается и замыкается в сообществах. Поскольку они всегда стремятся к созданию манипулятивных пространств, им остаются одни лишь имена собственные: имена и прозвища–клички. Но вместе с именем собственным — в пространстве сообщества — возникает и опасность: пересуды.

Имя собственное замещается местоимением он/она. Таким образом, оно делает другого отсутствующим: превращает в того/ту, о ком говорят:

a) Либо имя собственное является обращением (вокативом), но тогда это эксплетивное расширение «ты», звуковая ласка («Ариадна, я люблю тебя», — говорит Дионис у Ницше)[565]. Имя здесь высится вне всякой обобщенности понятий, вне всех других, вне любого другого, в идиллической двойственности: обращение по имени противостоит пересудам.

b) Либо имя собственное является референциальным именованием, то есть именем отсутствующего, и тогда сообщество становится пространством пересудов (он/она, такой–то/ такая–то — все эти местоимения и имена служат для злоязычия)[566]. В идеальном (утопическом) сообществе вообще не должно быть имен — чтобы нельзя было никого обсуждать между собой: там могут быть лишь призывы, присутствия, но не образы, не отсутствия. Нельзя будет манипулировать посредством имен, плохих или хороших.