В доме Алексея. О. Яков и Алексей сидят за столом. На столе закуска и водка. Осенний день.

Алексей.Да пей же; отче, пей!

О. Яков.Буде. И так голова трещит со вчерашнего.

Алексей.Ничего, поп, не треснет: ты пить здоров, куликнем, батя, поджаримся, завьем горе веревочкой!

О. Яков.А что, Петрович, плохо тебе гораздо у батюшки?

Алексей.Плохо.

О. Яков.Все знает?

Алексей.Все. Я, чай; для того и болезнь себе притворил. Исповедался; причастился нарочно, являя людям; что гораздо болен: живу быть не чаяли. Пытал, каков буду, когда его не станет. Знаешь басню: собралися мыши кота хоронить; скачут, пляшут, а он как прыгнет, да цапнет, – и пляска стала. Так вот и батюшка. Шепнули ему, что изволил-де я веселиться о смерти его, лицом был светел и радостен, точно именинник. Никогда того не простит. В Дацкую землю уехал, а я тут, с часу на час, присылки жду. На расправу потащат. Да уж скорей бы, – один конец. Или он меня, или я его… Пей же, батя, пей! Хочешь, Афроська спляшет?

О. Яков(прислушиваясь).Едут, слышь? Не сюды ли?

Алексей.Кого черт несет?(Подходит к окну, выглядывает).Кто? Кто это? Кто это?(Хватает за голову).А-а-а!(Отходит и падает в кресло).

О. Яков.Кто, кто такой?

Алексей.Он! Он! Он! Пропала моя голова! Не выдавай, Игнатьич, голубчик! Куда же; куда же, господи? Спрячь, батя; спрячь! Пойдем!(Тащит О. Якова за руку).

Входит Афанасьич.

Афанасьич.Курьер от батюшки.

Алексей.Не пускай! Не пускай!

О. Яков.Скажи, дома нет, уехал.

Афанасьич.Говорил, не слушает.

О. Яков.Ну, так болен; без памяти.

Афанасьич уходит.

Алексей.Двери-то, двери, батя, запри!(Кричит в спальню).Эй, Васька, Васька! Одеяло, шлафор, колпак, полотенце! Скорее! Скорее! Скорее!

Казачок Васька приносит вещи и уходит. Алексей надевает шлафрок и ночной колпак. О. Яков закутывает ему ноги одеялом и обвязывает голову полотенцем.

О. Яков.И притворять-то нечего: вишь, лихорадка так и бьет.

Алексей(шепчет, крестясь).Чур меня, чур! На велик день родился, тыном железным оградился. Солнце ясное, море тихое, поля желтые, – все вы стоите смирно и тихо: так был бы тих и смирен мой родимый батюшка…

Стук в дверь.

Голос Румянцева(из-за двери).Отворите!

Алексей.Ой! Ой! Ой! Не пускай, не пускай! Схватит, потащит, убьет…

Голос Румянцева.Именем его величества государя Петра Алексеевича, отворите!

О. Яков.Вон как трясет. Все одно, сломает: отпереть надо.

Отпирает. Входит Румянцев.

Румянцев.Здравия желаю, ваше высочество.

Алексей.Не замай, не замай! Не подходи! Не трожь!

Румянцев. Что ты, царевич? Чего пужаешься? Ручку пожалуй. А не хочешь, так и не надо. Христос с тобой… Письмецо от государя-батюшки(Подает письмо).Прочесть изволь,

Алексей.Прочту ужо. Ступай.

Румянцев.Без ответа уходить не ведено.

Алексей.Болен я, Иваныч, дюже болен. Вишь, и батьку позвал причастить. Аль больного потащишь? Ну, а как из меня на дороге и дух вон, – ты же в ответе будешь…

Румянцев.Зачем больного тащить? Нет на то повеленья от батюшки. Как будешь здоров, так и поедешь. А то и вовсе не езди, – воля твоя.

Алексей.Правда, Иваныч? Не лжешь?

Румянцев.Зачем лгать? Пес лжет.

Алексей.А ты побожись.

Румянцев.Вот-те крест!

Алексей.Ну, ладно, ступай. Ответ будет к завтраму.

Румянцев. Никак нет, до завтраго ждать не можно. Сим же часом и обратно. Знаешь дело наше курьерское: одна нога здесь, другая там.

Алексей.Да уж больно, Иваныч. неможется. Видишь, как скрючило. Хоть часок подожди.

Румянцев.Разве часок… Честь имею кланяться, ваше высочество.

Уходит.

Алексей(хочет распечатать письмо и не может, руки трясутся. Отдает О. Якову).Ну. распечатай.

О. Яков(распечатав письмо, отдает Алексею).Читай.

Алексей(читает).«Мой сын. Понеже когда прощался и спрашивал о резолюции… на что ты говорил… к наследству быть не можешь… в монастырь желаешь… Ждал семь месяцев… Но по ся поры не пишешь… Немедленно резолюцию возьми»… Ох, батя, не могу, не вижу… Читай ты.

О. Яков(читает).«Резолюцию возьми; или первое, или другое. И буде первое, то поезжай сюды, в Копенгаген, ни мало не мешкая. Буде же другое, то отпиши, куды и в которое время, и день, дабы я покой имел в своей совести, чего от тебя ждать могу. О чем паки подтверждаем, дабы сие конечно учинено было, ибо я вижу, что время токмо проводишь в обыкновенном своем неплодии. Петр».

Молчание.

О. Яков.Ну, что скажешь, Петрович?

Алексей.А ты что?

О. Яков.Ступай в монахи: клобук-де не гвоздем к голове прибит, – можно и снять. Покой тебе будет, как от всего отстанешь.

Алексей.Эх, батя, хорош монах! С блудной девкой свалялся. Богу солгать, душу погубить.

О. Яков.Ну, так к отцу поезжай.

Алексей.Под топор на плаху?

О. Яков.Так как же, царевич? Либо то, либо это.

Алексей.Все едино. Два конца веревки, а петля одна: за какой ни потянешь – удавишься.

Входят Кикин и князь Долгорукий.

Алексей.Кикин! Князенька! Сейчас за вами посылать хотел. Курьер от батюшки.

Кикин.Знаем. Для того и пришли.

Долгорукий.А ты, что, ваше высочество, обвязан? расхворался, что ль?

Алексей.Нет, здоров. Страха ради батюшкина болезнь себе притворил.(Подает письмо).Вот, читайте.

Долгорукий и Кикин читают. Алексей скидывает одеяло, шлафрок, колпак и полотенце. О. Яков идет к двери.

Алексей.Куда ты, Игнатьич?

О. Яков.В крестовую, всенощну служить.

Алексей.Помолись за меня. Тяжко мне, родимый, тяжко.

О. Яков.Небось, светик. Бог тебя избавит, чаю. скоро-де свершится, скоро!(Обнимает и крестит).

Долгорукий(отдавая письмо).Ну, что, царевич, какую возьмешь резолюцию?

Алексей.Не знаю. А вы что скажете?

Кикин.А вот что: взявши шлык, да в подворотню шмыг, поминай, как звали, по пусту месту хоть обухом бей!

Долгорукий.Кабы случай, я бы в Штетин первый изменил, лытка бы задал!

Молчание.

Кикин.Так как же, Петрович?

Алексей.Не знаю. Куда мне от отца уйти?

Кикин.Воля твоя, государь, а только попомни: отец не пострижет тебя ныне, хотя б ты и хотел. Ему друзья твои, сенаторы, приговорили, чтобы тебя при себе держать неотлучно и с собою возить всюду, чтоб ты от волокиты помер, понеже-де труда не понесешь. И батюшка на то сказал: «ладно-де, так!» Да рассуждал ему князь Меншиков, что в монашестве тебе покой будет, можешь и долго прожить. И по сему слову дивлюсь я, что тебя давно не взяли.

Долгорукий.А, может, и то учинят: как будешь в Дацкой земле, и отец тебя посадит на воинский корабль, под претекстом обучения, велит вступить в бой с шведским кораблем, который будет поблизости, чтоб тебя убить, о чем из Копенгагена есть ведомость. Того для, тебя и зовут, и, окромя побегу, тебе спастись нечем. А самому лезть в петлю сие было бы глупее всякого скота.

Кикин.И еще помни: буде убежишь, а батюшка пришлет уговаривать, чтоб вернулся, и простить обещает, – не езди: он тебе по суду голову отсечет, а то и без суда, своими руками убьет… Ну, что ж молчишь? Решать изволь…

Алексей.Мне все равно. Решайте вы.

Кикин.Как за тебя решить?(Вглядываясь).Да что ты какой сонный, ваше высочество? будто не в себе? Аль и вправду неможется?

Алексей.Устал я очень…

Долгорукий.А ты реши, – и сразу полегчит. Воля будет. Аль воле не рад?

Алексей.Воля! Воля!(Помолчав).Нашли вы мне место какое?

Кикин.Нашли: поезжай в Вену к цесарю; там не выдадут. Цесарь-де сказывал, что примет тебя, как сына.

Кикин ставит перед Алексеем на стол чернильницу, кладет перо и бумагу.

Кикин.Ну-ка, пиши.

Алексей.Что?

Кикин.Ответ батюшке.

Алексей.Как же так сразу?

Кикин.А так и пиши(диктует, Алексей пишет).«Всемилостивейший государь батюшка. Получив ваше письмо милостивое и повинуясь воле родительской, взял я ныне резолюцию: ехать к вам в Копенгаген»…

Алексей(положив перо).Погоди, Васильич, подумаю.

Кикин.Чего думать? Пиши, говорят!

Алексей.А, может, лучше в монахи, а?

Кикин.Ну, пиши: в монахи.

Алексей.Да ведь говоришь: не пострижет?

Кикин.Тьфу! Ни в кузов, ни из кузова!

Долгорукий.Экий ты какой нерешимый, ваше высочество!

Кикин(вставая).Пойдем, князь. С ним не сговоришь.

Алексей.Стой, погоди.

Кикин(вытирая платком лоб).Э, черт, ажио пот прошиб!

Алексей.Ну, ладно, сказывай.

Кикин(диктует).«Взял я ныне резолюцию: ехать к вам в Копенгаген, ни мало не мешкая, дабы исправить себя к наследству, и, яко сын покорный, стараться подражать деяниям вашего величества. Боже сохрани вас на многие годы, дабы я еще долго радоваться мог столь знаменитым родителем. Сынишка твой»… Нет, лучше по-немецки: «Meines gnädiges Vaters gehorsamste Diener und Sohn, Alexis».[17]

Кикин запечатывает письмо.

Алексей.Погоди, я сам…

Кикин.Нет, уж полно, опять передумаешь. А вот и курьер.

Входит Румянцев.

Долгорукий.За письмом, господин капитан?

Румянцев.Так точно, ваше сиятельство.

Кикин.Готово.(Подает письмо).Поезжай с Богом. Скажи государю, что царевич за тобою будет.

Румянцев.Слушаю-с. Едешь, царевич?

Алексей.Еду. Только ты, Иваныч…

Румянцев.Чего изволишь, ваше высочество?

Алексей.Ничего. Ступай.

Румянцев.Будь здрав, государь. Хоть на прощанье-то ручку пожалуй!

Целует руку Алексея, кланяется и уходит.

Кикин.Пора и нам, царевич. Господам-Сенату доложим, что едешь к батюшке. Денег займем да пассы фальшивые выправим: будешь польский кавалер Коханский. Собирайся-ка в путь. Заутра и выедешь.

Долгорукий.Каретку пришлем на рессорах аглицких, – как в люльке поедешь.

Кикин.Держи путь на Яригу, Гданск, а оттуда свернем на Бреславль; да прямо в Вену к цесарю.(Наливает рюмки и чокается).Ну, государь, за твое здоровье, за путь счастливый, за волю вольную!

Долгорукий.За царя Алексея, надежу Российскую!

Пьют, целуют руку Алексея и уходят.

Алексей(один, напевает).

(Зовет).Афанасьич! Афанасьич!

Входит Афанасьич.

Афанасьич.Чего изволишь, царевич?

Алексей.Сбери-ка, что надобно, в путь против прежнего, как в немецких краях со мною было.

Афанасьич.Слушаю-с, государь. К батюшке ехать изволишь?

Алексей.Бог знает, к нему или в сторону…

Афанасьич.Ваше высочество, куды в сторону?

Алексей.Хочу посмотреть чужих краев, как люди вольно живут…(Помолчав). Любишь ты меня, Иван?

Афанасьич.Сам знаешь: рад хотя б и живот за тебя положить!

Алексей.Ну, так смотри, никому не сказывай: в Вену еду, к цесарю… Что ж ты молчишь?

Афанасьич.Что мне говорить, царевич? Воля твоя, А чтобы от батюшки бежать, я не советчик.

Алексей.Чего для?

Афанасьич.А того: коли удастся, ладно, а коли нет, – пропадешь.

Алексей.Ну, что ж, один конец!

Молчание.

Алексей.Ступай. Скорей укладывай, чтоб все готово было к завтраму. Заутра и еду.

Афанасьич уходит.

Алексей(один, подойдя к окну, открывает его).Журавли! Журавли!(Протягивая руки к небу).Батюшки, голубчики, родимые! Да неужто и вправду?.. Воля! Воля! Воля!

Занавес.