В 1321-ом году, в ночь с 13-го сентября на 14-ое, день Воздвижения Креста Господня и поминовения крестных язв св. Франциска Ассизского, государь Равенны,Гвидо да Полента, сыновья Данте, ПьетроиДжьякопо,[90]дочь его,Антония,ученики и друзья собрались в комнате умирающегоДанте. ИнокФранцисканской обители читает отходную таким уныло-однозвучным голосом, как жужжание болотных комаров зензан.

Данте,уже причастившись, лежит на постели, в длинной, темно-коричневой грубого войлока, подпоясанной веревкой, монашеской рясе нищих братьев св. Франциска. Руки сложил крестом на груди и закрыл глаза, с таким неподвижно-каменным лицом, что смотрящие на него не знают, жив он или умер.

– Кончился? – спрашиваетгосударьшепотом на ухо врача.

Нет, еще дышит, отвечает тот, приложив ухо к груди умирающего.

Дантевдруг широко открывает глаза и произносит громким внятным голосом:

Верую в Три Лица Вечные, Отца и сына и Духа Святого. Три – Три – Три!

Тело его то пылает в жару, как в вечном огне, то леденеет в ознобе, как в вечных льдах. Но больше, чем тело, страдает душа: все еще не знает он, надо ли было делать то, что он сделал, или не надо; спас ли он душу свою, погубив ее ради Того, Кто велел погубить, или, спасая ради себя, погубил?

Бело-белое, в черно-красной мгле, пятно стоит перед его глазами, и он знает, что будет вечно стоять, никогда не уйдет. Все не может понять, что это; может быть, забеленное оконце в стене? Нет, что-то другое, неизвестное. Вдруг понял: белое, ледяное и огненное вместе, леденящее и жгущее, есть вечная мука ада вечная смерть. Но только что он это понял, как услышал тихие, знакомые шаги, и на ухо шепнул ему знакомый, тихий голос.

– Не узнаешь? Смотри, смотри же: это я, я, Беатриче!

Ионувидел наяву то, что некогда видел во сне, в видении:

Тихо уста припали к устам, и этот первый поцелуй любви был тем, что казалось людям смертьюДанте,а для него самого было вечною жизнью – Раем.