[написано 1909. III. 13.

8 ч. вечера — 1909.III.14.

4 ч. 15 м. утра]

Читано 1909. III. 14.

от 10 до 11 ч. утра в ауд. № 2.

Важность постановки научного вопроса.

Великий и ничтожный. Конкретное определение сущего у Фалеса как воды. Подтверждения, приводимые Фалесом в пользу своей теории из области естествознания.

Аналогии с современными взглядами.

1. Стремясь осознать религиозное мировоззрение, которым жил сам Фалес и которым жили его современники, он спросил себя: «τι εστι το θειον, — что есть это, всем нам известное, божественное, — которым управляется вся жизнь наша, или: что есть Посидон?»

2. Мне приходится поставить вопрос о вопросе. А именно: маловажное ли дело поднять вопрос? Часто думают, что поставить сознательный вопрос — сущий пустяк? Но это глубокое заблуждение. Поставить вопрос — это значит сделать 3/4 дела. Мало того, можно утверждать, что никто не ставит вопроса, в глубине души не имея копошащегося ответа. Быть может, всякий научный вопрос есть только своеобразная форма самопознания: «Чувствую, что хочу что-то сказать, — не знаю что. Что я хочу сказать?»

3. Тому, кто поставил вопрос, действительность уже блеснула новым светом. Он уже увидал нечто, чего другие не видывали. И ответ на вопрос — это дело времени и усилий. Ответ на вопрос потенциально дан в самом вопросе. Вопрос есть путь к ответу. И тот, кто задал вопрос, тот уже нашел путь к ответу и вступил на этот путь. Остается только пройти его до конца.

«Не есть ли гений, — спрашивает себя Вяч. Иванов (По звездам: Статьи и афоризмы. СПб., 1909, стр. 339, «Спорады», I, о гении), — не есть ли гений прежде всего, — ясновидение возможного? И не кажется ли наиболее гениальным тот, кто наиболее у себя дома в мире возможностей?» Но вопрос — это именно и есть возможность ответа, возможность решения, возможность новооткрытия, новоизобретения. Задать вопрос — это и значит предчувствовать возможность, быть ясновидящим возможного, быть дома в мире возможности, т. е. в мастерской (всякая мастерская есть мир возможностей), где чеканится возможностью разменная монета ответов. Ум, задающий вопрос, — ясновидит возможное.

4. Великий вопрос задается только великим человеком. Maлый вопрос задается малым человеком. Никакой вопрос задается лишь ничтожеством. И понятно, почему это так.

5. Великий человек велик именно своим великим незнанием. Он видит свое незнание, он недоумевает и потому — удивляется действительности. Напротив, ничтожество ничтожно своим знанием. Оно все знает, оно ни в чем не имеет недоумений и потому ничему не изумляется, ни по поводу чего не выходит из ума, т. е. не впадает в своеобразный интеллектуальный экстаз, исступление, единящее и одно только и способное единить с предметом сознания.

6. Для великого все старое — вечно ново. Для ничтожного новое — всегда старо. На великого действительность глядит тысячью глаз; она живет своею жизнью. Для ничтожного действительность — лишь обстановка его жизни. Великий — объективен; ничтожный — всегда своекорыстен.

7. Величие Фалеса в том и заключается, что он задал свой вопрос: τί έστι τό θειον, что он, изумившись, попал в мир возможного. Кругом него кипела жизнь. Посидону молились, приносили жертвы, служили литургии — совершали службы. Собирались в его храмы под его покровительством ионийцы-союзники. О Посидоне говорили. Посидоном жили. И все считали, что так и быть должно, что все это «известное дело».

8. И вдруг один задумался и изумился. «Что же такое этот Посидон?» — спросил он. Вероятно, его вопроса и не поняли, — не поняли внутренней силы его. Вероятно, отвечали, как нередко и у нас отвечают на новшествующие вопросы: «Посидон? Посидон, — Посидон и есть. Ну, — Посидон, — понимаешь?»

9. Но Фалес пошел своею дорогою и старался сделать ясным, отчетливым, сказуемым, истекаемым то смутное, безответное, несказанное, неизреченное, что шевелилось в душе. И наконец он вымолвил (это было с его стороны великим открытием): «Божественное есть начало всяческих. Божественное не имеет ни начала, ни конца».

10. Но тогда явился новый вопрос. А именно как же характеризуется отношение этого начала к отдельным вещам и существам? В отношении к вещам божественное есть стихия, т. е. лествица превращений одних вещей в другие, — путь нисхождения и восхождения вещей. Но она — стихия не в смысле пустого места, а в смысле реальной среды нисхождения и восхождения. Начало есть в этом смысле сами вещи в их едином, преобразующемся из одной вещи в другую естестве (φύσις).

11. Вы видите, как постепенно выявляется ответ Фалеса, как он наполняется конкретным содержанием, но вместе с тем как он ниспадает из области религии в область физики.

12. Все доксографы, т. е. древние собиратели философских мнений, единогласно утверждают, что Фалес определял конкретно начало как воду. «Φάλητα πρώτον πάντων φασίν αρχήν τών ολων ϋποστήσασθαί το ύδωρ εξ αύτοΰ γάρ είναι τά πάντα καί εις αύτό χωρείν (Plutarch., Strom. I (Diels, 5 795-6) — «говорят, что Фалес первый предположил началом всего воду; из нее ведь — все, и в нее возвращается».

13.Τό θειον религиозного миросозерцания определилось физически как вода. «Фалес из Милета, — передает Аэций (Placita, I, 3, Diels, 276), — объявил началом существующего воду, ибо, говорит он, все происходит из воды и в воду разрушается, Φαλής ό Μιλήσιος άρχήν τών όντων άπεθήνατο τό ύδωρ έξ ΰδατος γά ρέθησι πάντα ει ναι καί εις ύδωρ πάντα άναλύεσθαι». Таково же свидетельство Епифания (Advers. haeres. ΙΙΙ, 1, Diels 589) и многих других.

14. Итак, для Фалеса одно и то же «начало» определяется и как божественное, и как вода, причем соединительным звеном в определениях является стихия как лествица для перехода из сферы религии в сферу физики. В качестве творческого начала всего сущего божественное есть безначальная метафизическая субст<анция>, в качестве же основы вещей — оно есть вода.

Но уже отсюда можно заключить, что вода Фалеса, как превращение божественного, как другая сторона божественного, как само божественное под особым углом зрения, не есть вода в нашем смысле слова. Это не просто вода, а боговода, первовода.

15. Тогда вы спросите меня: что же это — фикция? Нет, отвечаю я, это — конкретность, это — конкретно данная вода. Но дело в том, что древние видели в ней совсем иное, нежели мы видим. Что для нас вода? Это жидкость с такими-то и такими-то физическими и химическими свойствами — прозрачная, бесцветная, безвкусная жидкость, без запаха, точка кипения 100°, плотность 1, состав Н2О, растворяет большинство смесей и кислот. Но различные точки зрения на сущее еще не разделились у древних. Само восприятие на 3/4 зависит от общего мироощущения. Смотря на воду, древние еще видели в ней многое такое, чего мы уже не видим, и не видели еще много такого, что мы теперь уже видим.

16.«Нелепо, — говорит один исследователь[139], — нелепо вносить в тот отдаленный мир мышления различные специализации, свойственные лишь нашему времени. Например, в наше время ведется тяжба между философией и другими науками, между умозрением и эмпирией, разумом и опытом и т. д. Со всех возможных точек зрения дело тысячекратно решалось, и противоположные направления при всей смутности и сбивчивости понятий, которые господствуют от них в наше время, выразились, по крайней мере, как факт. Этого факта еще не было в ту эпоху, о которой у нас идет речь. Все направления, все роды мышления находятся здесь в первом, непосредственном синтезе, в этой философии, где собственно философское еще не пришло по своему самосознанию и не успело отличить себя от нефилософского…»

17. Итак, мы должны остановиться и спросить себя: как же древние физиологи разделяли стихии? «Имели ли они в виду непосредственно чувственные явления или, говоря об них, разумели нечто существенное, от них отличное и только означающее себя ими. Как высказали мы выше (в самом начале), так скажем и теперь: различные роды сознания были здесь еще все слитно и не имели еще времени разойтись и разграничиться. Творческое созерцание разума, почерпающее свои элементы из внутреннего сознания, непосредственно выражалось в представлениях внешнего сознания, и наоборот, факты внешних представлений не были так разобщены с чувством и смыслом внутреннего, чтобы не сотрясать более или менее его струн и не возбуждать в душе мыслителя умозрительных представлений»[140].

18. Таким образом, в фалесовской воде дано слитно чувственное и сверхчувственное, физическое и метафизическое, всеобщее и единичное. Одним словом, это — божественная ουσία, ουσία божественного Посидона, с тою только разницей, что преимущественный и практически единственный бог ионян делается в Посидоновой воде просто единственным, осознается как единственный, формулируется в качестве единственного. Или еще, в Фалесовой воде идея божественной ουσία решительно отделяется от ύπόστασις, вследствие чего возникает понятие субстанции. Дается всеобщее начало, простая всеобщая сущность мира. Наша чувственная вода возводится в метафизическую первоводу, многообразие явлений сводится к единству, которое всеобщее. Все явления переходят друг в друга, возникая и уничтожаясь, — одна сущность действительна во всем, — то, что есть, то из чего все, во что все разрешается[141].

19. По ответе на вопрос о конкретном содержании стихии у Фалеса естественно должна была встать новая задача, а именно поверка, опытное оправдание тех выводов, которые он получил из догматов религии. А именно: если правда, что вода — как учит религия ионийцев — есть стихия всего сущего, то в каких частных явлениях можно непосредственно усмотреть эту стихийную природу воды? Как убедиться в разумности, не фантастичности, в твердости, в удержимости найденных решений? Какими данными можно подтвердить стихийность воды? Таким образом, исследование Фалеса из метафизического и религиозного долженствовало стать по преимуществу естественно-научным. Но т. к. непосредственный опыт веков уже вобрал в образ Посидона целый ряд таких нужных Фалесу явлений из жизни природы, то религия и здесь осталась руководительницей и питательницей, как мать, все еще продолжает заботиться, кормит частью своего тела — молоком грудей своих — ребенка, хотя уже и отделившегося от ее организма. Не только философская, но и естественно-научная мысль рождается от религии и религией руководится.

20.«Фалес… признает за начало воду (почему он утверждал и то, что земля держится на воде).Вероятно(’ίσως), он пришел к такому предположению, видя, что пища всех существ влажная и что самая теплота возникает из влаги и ею живет (а то, из чего все происходит, и есть начало всего). Это привело Фалеса к его предположению, а также и то обстоятельство, что сперма (семя) всех животных имеет влажную природу; вода же есть начало влажного естества»[142].

21. 1) Пища всех существ влажна;

2) животное семя влажно;

3) даже теплота (τό θερμόν) возникает из влажного.

Вот какие три доказательства влагает Аристотель в уста Фалесу.

22.«Теплота возникает из влажного» кажется несколько неясно. О какой теплоте идет здесь речь? Дёринг[143]передает термин τό θερμόν чрез огненное, das Feuerige и считает его за обозначение небесного огня, созвездий. Тогда весь аргумент является намеком на общенародное представление, что солнце и светила небесные питают свой жар водяными испарениями земли; можно было бы истолковать его и чрез ссылку на то же общенародное представление о солнце и светилах небесных, которые при закате, погружаясь во влагу океана, выходят при восходе оттуда обновленными[144].

Но думается мне, и то и другое толкование здесь неуместно, потому что речь идет о «теплом», τό θερμόν, а не об «огне», τό πυρ. Скорее нужно полагать, что Аристотель имеет ввиду теплоту человеческого тела, являющуюся произведением пищи, которая влажна, и возбуждаемую в особенности вином как одним из видов влаги. Это толкование, кроме того, придает всей аргументации более однородный, биологический характер, тогда как при первом — после двух аргументов биологических — как-то неловко выступил в единственном числе аргумент номологический.

Кроме того, тут, может, имеется в виду и аналогичный выделению животной теплоты процесс выделения теплоты некоторыми бродящими веществами и веществами, преющими под влиянием влаги. Бродящие жидкости согреваются, делаются «теплыми». Прелый навоз тепел. Вы, вероятно, знаете, что рыхлые вещества (сено, хлопок, навоз и т. п.) во влажном состоянии, будучи сложены в кучу, выделяют столько тепла, что могут даже воспламениться. Известны случаи грандиозных пожаров на горах Кавказа от самовозгорания слежавшихся и старых сучьев кустарника рододендрона [другое название горная роза?].

22. Таким образом, все три аргумента относятся к области биологии — к процессам жизни (ибо и гниение есть процесс жизненный, жизнедеятельности особых микроорганизмов). Все они отличаются «докторским» характером, и т. к. их приводит и врач-материалист V в. Гиппон179, то весьма возможно, что Аристотель взял их именно у Гиппона, хотя, конечно, нельзя утверждать, что Фалес не мог высказать подобных доказательств.

23. Нечто аналогичное говорят о Фалесе и другие доксографы, хотя, весьма вероятно, не без влияния Аристотеля. Так, о Фалесе и Гиппоне ученик, наследник и преемник Аристотеля по кафедре Феофраст (Physic, opinion, fr. I. (Simplic. in phys. I. 6) (Dox. Diels. 475) сообщает: они «говорили, что вода есть начало; они пришли к этой мысли на основании чувственной видимости, ибо теплое живет влагой, умирающее высыхает, всякое семя влажно и всякая пища содержит в себе влагу; а из чего все происходит, этим обыкновенно (все) и питается. Вода же есть начало влажной природы и связь всего. Поэтому они предположили, что вода есть начало всего, и объявили, что земля покоится на воде».

24. Тут нужно обратить внимание на слова, что земля покоится на воде. Для нас важно, что биологическая роль воды выясняется так же, как у Аристотеля, но с дополнением, а мы уже видели, что это не более как догадка Аристотеля (’ίσως). Что же до последнего утверждения, у Аристотеля имеющегося, то Феофраст категорически высказывает: они «объявили, что земля покоится на воде». Объявили, а не «вероятно» думали так. Конечно, можно с уверенностью отрицать «поэтому». Представление о том, что земля покоится на воде, столь распространенно, что, скорее, оно послужило Фалесу лишним поводом к определению стихии как воды.

25. Еще кое-что восполняет сообщение Аэция (Placita, I, 3, Doxogr. Diels, 276): мнение Фалеса о воде как начале всяческих основывается, по словам Аэция, на следующем: «во-первых, семя всех живых существ есть начало, обладающее влажностью; поэтому вероятно, что и все остальное берет из влажности свое начало180; во-вторых, все растения питаются влагой и благодаря ей приносят плоды, лишенные же влаги, засыхают181; в-третьих, даже огонь солнца и светил, равно как и весь мир, питается испарениями воды».

26. Только что приведенное свидетельство кончается астрономическим соображением. Это представление о том, что светила притягивают к себе влагу и тем поддерживают свой жар, было чрезвычайно распространено в древности. Но его кажущаяся несуразность легко рассеется, если вспомнить, что наши современники высказывали гипотезы аналогичные182. Солнце, говорили они, является центром, куда притягиваются метеорная пыль и всякая парообразная материя, носящаяся в междупланетном пространстве. От падения этой материи на солнце, от сгущения ее выделяется теплота, которая поддерживает солнце горячим. То же говорится и о звездах.

Еще сильнее высказал ту же гипотезу наш соотечественник Ярковский183, который видит причину солнечного тепла в сгущении на солнце и преобразовании в весомую материю светового эфира, — гипотеза, которая получает теперь некоторый новый блеск в освещении электронной теорией материи. И наконец, как это ни странно, до буквальности повторяется взгляд Фалеса о питании солнца водяными парами в остроумной теории Сименса (Siemens)184, согласно которой солнечная теплота обязана своим «питанием» именно диссоциируемым, т. е. распадающимся на О и на Н водяным парам и затем снова превращающимся в воду, сгорающим с выделением огромного количества тепла. Говорю об этом не потому, чтобы я был сторонником теории Сименса, но, имея в виду пояснить вам, что древние теории, несмотря на кажущуюся свою наивность, вовсе не так наивны, как кажется, или, во всяком случае, вовсе не так далеки от уровня современной науки. И они периодически возрождаются.

27. Обратимся теперь к геологическим и метеорологическим соображениям Фалеса. По Ипполиту Римскому (Philosophymena L 1. Diels 555), «говорят, что Фалес из Милета, один из семи мудрецов, впервые взялся за физическую философию. Он говорил, что вода есть начало и конец всего, ибо из нее путем сгущения и испарения составляется все и все ею поддерживается, вследствие чего происходят колебания земли и вихри и движения светил, и все увлекается и течет сообразно природе первого родоначальника всего существующего. Бог есть то, что не имеет ни начала, ни конца». В словах о вихрях, о боге небесных светил и т. д. нельзя не видеть явных намеков на теорию Анаксимандра. Что-ниб<удь> одно; или Фалес предвосхитил Анаксимандра, или Ипполит путает их и соединяет их теории в одно mistum compositum. Аэций же сообщает: «Фалес и Демокрит видят в воде причину землетрясений» (Placita III15, Diels, 379).

28. Вихри, колебания земли, движение светил небесных — все это функции Зевса-Посидона. Движения светил, очевидно, объясняет Фалес течениями в небесном океане, уносящими плавающие там светила. Во всех этих представлениях мы имеем дело с древнейшим греческим мировоззрением. Это не более как ионийское вероучение. Новое же, фалесовское — не в содержании, а в форме изложения: религиозным понятиям и образам придан вид научных. Они наукообразны, светски.

29. Аэций же сообщает, что Фалес пытался объяснить пассатами причину нильских разливов, вообще столь занимавших любознательных греков, напр<имер> Геродота. Но что такое пассаты (ветры), как не тот же Посидон? «Фалес полагает, что пассаты185, дуя по направлению к Египту, вздымают воды Нила, так как вода в устьях не имеет выхода по причине набегающего моря» (Аэций, Placita, IV 1, Diels 384).

30. Таково значение воды в жизни Космоса. Фалес не излагал письменно своих философем; вот почему мы имеем о нем сведения столь скудные, и можно полагать, что целый ряд соображений, основывающихся на легкодоступных наблюдениях, просто не дошел до нас. Разрушительная и созидательная деятельность воды так бросается в глаза, что уже задолго до Фалеса соответственные наблюдения вошли в состав характеристики Посидона.

Так, реки углубляют свои ложа и подмывают берега; потоки воды разъедают поверхность земли оврагами; дожди размывают и растворяют даже твердые каменные породы; подземные источники выщелачивают соляные жилы; растворяются известняки, образуя так называемые «карстовые явления» — провалы и т. д., образуются громадные пещеры; выравниваются горы; жидкие топи охватывают огромные пространства; целые материки погружаются в воды и т. д.; без конца можно пересчитывать разрушительную деятельность воды, — οδός άνω, путь вверх, смерть всяческих, распускание в божественной усии Посидона.

31. Напротив, другие действия воды рождают вещи, созидают. Это — οδός κάτω, путь вниз, из области божественного в область единичных вещей. Так, образуются дельты в устьях рек, растут косы, суша выходит из недр воды; отлагаются известняки и кремневые породы из источников; травертинные и туфовые отложения из теплых известковых источников растут с неимоверной быстротой; каменеет дерево в некоторых источниках; из воды выкристаллизовываются дивные по красоте кристаллы; из паров водяных образуются морозные узоры, которые легко принять за особые цветы или растения. Вода служит, по-видимому, причиною вулканических извержений и землетрясений. Морские течения несут за собою холод и тепло. «Даже связанная ледяными оковами вода не лишается своей деятельной силы; глетчеры, или ледники, несут в долины массы своих родных гор и часто, становясь ледяными горами (айсбергами), плывут, с грузом таких материалов, далеко в моря умеренного пояса». Из воды оседает ил, и Египет, этот «дар Нила», — сплошь водяного происхождения.

32. Одним словом, вода — один из самых важных факторов динамической геологии. Она же — безусловно первый фактор биологических явлений, явлений жизни. Она — один из важнейших факторов метеорологических явлений. Феррье (Ferrier. Lectures on the greek philosophy. Edinburgh, 1866, см. у П. Г. Редкина. Из лекций по истории философии права в связи с ист<орией> философии вообще. Т. 2. СПб., 1889. С. 15) говорит о воде: «Вообще вода играет весьма важную роль в экономии природы: это такая очевидная истина, что ее нельзя не заметить. Все отправления животной и вегетативной (растительной) жизни зависят от присутствия этого агента, так что едва ли возможно представить себе природу, существующую без него. Если на какую-нибудь стихию можно смотреть как на виновницу жизни всех существ, как на условие, от которого зависят красота и величие природы, то, вероятно, вода имеет наиболее права быть рассматриваемою как такая стихия. Без воды, без влаги вселенная была бы кучею золы (какова, например, луна): прибавьте воду, и пустыня расцветет, подобно розе…».

33. Если вы, наконец, добавите сюда еще невозможность для тел взаимодействовать химически, не будучи в жидком (расплавленном или растворенном) состоянии, сообразно известному афоризму алхимиков: corpora non agunt nisi soluta — «тела не действуют иначе, как в растворе186»; если вы вспомните современные взгляды на происхождение жизни из моря, то вам не будет казаться удивительным, что и в VI веке до P. X. признавалось важное значение воды.

34. Впрочем, зачем нам Милет, когда еще в половине XIX века на всю Европу гремел геологический спор (и спор ожесточенный) между нептунической школой Вернера187и плутонической — Гуттона188, 189. В то время как первая все геологические образования производила из воды, вторая — значение всеобщее придавала подземному огню. Школа Вернера одно время имела бесспорное преобладание, и, если впоследствии лишилась гегемонии, поделив ученый мир со школою вулканистов, то это произошло главным образом вследствие крайности ее взглядов. Даже граниты и базальты, равно как и другие породы (лавы), явно вулканического происхождения, она упорно считала за водяные осадки. Может быть, вам приходилось когда<-нибудь> видеть старинную книжку, переведенную на русский язык, — именно «Основы геологии» Мора. Мор — вернерианец, но дошедший до геркулесовых столбов. Его увлечение простирается до того, что даже базальт (!!!) он считает за оплотненный ил. Едва ли можно идти дальше!

35. Но если такая гидромания, такое водонеистовство могло случиться в XIX веке по P. X., то почему не допустить ее в VI в. до P. X., тем более что оно имело там религиозную почву, да и, кроме того, было гораздо более сдержанно.

35190. Я говорил вам сегодня о стихии Фалеса по преимуществу в освещении естественно-научном, в освещении «физической философии», как выражался Ипполит (Philosoph. I, 1, Diels. 555). И вы не можете не почувствовать какого-то, б<ыть> м<ожет>, смутно сознаваемого вами, вопиющего противоречия с тем, что говорилось ранее. То Посидон, божество, божественное, а то вдруг простая вода. То богословие и метафизика с мистикой, а то вдруг самая грубая геология и физика с химией.

36. Но я не отпираюсь от своих слов. Если вы почувствовали это противоречие, то я очень рад, потому что я и вел к тому. Да, есть в философии Фалеса и то и другое. Но вопрос в том, как же эти две противоположности могут уживаться друг с другом? Что единит две разные точки зрения? Как возможно было для Фалеса о божестве говорить в терминах физики и о воде — в терминах богословия? В следующий раз мы и постараемся ответить на эти недоумения.