О просветительной эпохе

1911. Х.18. Вечер

1. Есть нечто, что крепко связывает вас со мною и меня с вами. Это «нечто» — это то, что мы, и вы и я, пережили время русской революции. И вы и я увидали со всею очевидностью, с тою очевидностью, которую может доставить только сама жизнь, ее непосредственное созерцание, что Церковь, церковные люди решительно отвернулись от этого движения, осудили его. Пусть сперва это было не так определенно. Но по мере раскрытия внутренней природы движения, этой революции, решительнее и определеннее становился голос Церкви. Вы понимаете, что тут речь идет не о мнении того или другого иерарха и не отдельных иерархий: это было бы еще недостаточно, тут проступило вселенское сознание и услышался голос Вечности.

2. При поверхностном отношении к делу это может показаться, — и кажется людям недалеким, хотя и искренним, — показаться странным, — чуть что не простым недоразумением. Тот или другой принцип избрания думских депутатов, то или другое направление печати по вопросу о разных специальных и узких вопросах политической и экономической жизни России; то или иное взаимоотношение Гос. Совета и Гос. Думы или председателя министров к каким-либо учреждениям; то или другое направление русской политики; те или иные права инородцев и т. д. и т. д. — неужели это так важно для духовной жизни, для спасения нашего, которое одно только и есть интерес Церкви. Сама Церковь, — это небо на земле и земля на небе, — не стоит ли неизмеримо выше всех дрязг политики и экономики? Ну, немного поудобнее уселись в вагон железн<ой> дороги, немного неудобнее, — может ли это быть предметом церковного обсуждения и, тем более, церковного осуждения? И не есть ли самое вмешательство Церкви в эти вопросы проявление партийности, недопустимой в среде, питающей жизнь духовную? Не есть ли это та ужасная и растлевающая болезнь Церкви, которая называется клерикализмом?

3. Конечно, если порознь брать эти спорные вопросы, эти puncta prurientia — гудящие точки, то о каждой из них можно сказать: а не все ли равно, ну пусть их… Но если каждый из вопросов сам по себе — пустяковый, житейский, к спасению не относящийся, то не скажем ли мы того же самого и о всей совокупности их. Ну, накопилось много разных общественно-политико-экономических недоумений, — вот и вышла революция. Церковь и не то видела. Она видывала на своем веку потрясения целых империй, она видела несметное число дворцовых переворотов, она видела и пережила бесчисленные и кровавые гонения. Все видела, и… в принципе не осуждала и не одобряла, — становилась в стороне и говорила: «все сие — земное» и «обнажающий меч от меча и погибнет». Но вот тут высказалась, отвергла, осудила, — и даже с жаром, с пафосом. Что же за причина этому?

4. Вы, конечно, помните, как выражал простой народ суть революционного движения. Столь же просто, сколь и глубокомысленно, а именно: «Бога нет, и царя не надо». Наивно?.. Если хотите, да, но этой наивностью и обнажена сокровенная связь между некоторой экономическо-социально-политической программой и некоторым религиозно-философским жизнепониманием.

5. Нет ничего принципиального ни в одном пункте освободительных программ, взятом самом по себе, и при известных условиях, б<ыть> м<ожет>, они не только не были бы отвергнуты, но даже были бы одобрены. Впрочем, этого я не берусь решать, ибо я не смыслю в самих программах, да и мало интересуюсь ими. Полагаю, впрочем, что для Церкви принципиально неприемлемого ничего нет ни в прямой, ни в тайной и пр<очей> подаче голосов при выборах и т. п., даже ни в федерации etc. государств, имеющих образовать Россию по замыслу крайних левых. Но в том-то и дело, что все эти кажущиеся столь разрозненными и самостоятельными отдельные desiderata были лишь выводами, следствиями, короллариями вполне определенного жизнепонимания, вполне определенной системы предпосылок религиозно-метафизического характера. «Бога нет — ergo царя не надо». И без этой системы предпосылок в голову не пришло бы выставлять подобных программ, разве как по недоразумению.

6. Это жизнепонимание, та система предпосылок, какие бы варианты она ни получала во всем спектре партий, начиная от анархистов и кончая октябристами, всегда оставалась в существе дела себе равной, а именно была освободительством. И все движение характеризуется не тем, что оно было революционным (революция была и в Англии, на почве пуританства), а тем, что оно было освободительным, тем, что оно коренным и глубочайшим образом было освобождением. И от чего же? — от церковности. Да, оно было антицерковным, оно было иррелигиозным в своих последних глубинах — было противобожеским. «Царя не надо» не почему-либо, а именно потому, что «нет Бога», или точнее, потому что «не надо Бога», «не должно быть Бога», «не признаем Бога», «бунтуем против Бога». Я не берусь сейчас выяснять, в самом ли деле из «нет Бога» следует «царя не надо» и в самом ли деле «царя не надо» предполагает «нет Бога». Вытекает ли эта программа («царя не надо») из этого жизнепонимания («нет Бога»), и предполагает ли эта программа это жизнепонимание — рассматривать не стану. Но скажу с полной определенностью, что история обнаруживает неразрывность связи программы с жизнепониманием и жизнепонимания с программой. По крайней мере, на всем протяжении истории мы, когда имеем дело с подобными программами, то, по исследовании, открываем и подобное же жизнепонимание. И наоборот, мы видим, что подобные жизнепонимания всегда раскрывались в аналогичных программах. (Говоря же общее, скажу: отрицание религии связывается почему-то с отрицанием власти.)

7. Повторяю, есть какая-то связь между отрицанием царя, власти, авторитета, вообще идеи послушания и непризнанием Бога, религиозной жизни, духовности. В. О. Ключевский эту связь выразил несколько опрощающим дело афоризмом: «Иные бывают революционерами потому, что рождаются без царя… в голове». Конечно, это грубовато, но, как и народная формулировка принципа освободительства, эта формула имеет глубокий смысл: освободительная программа вытекает из какой-то освобожденности ума, от того, чем обеспечивается правильное его действование — от управляющей, центральной идеи ума, idée d’directrice. А таковою м<ожет> б<ыть> лишь идея религиозная — Бог.

8. Вглядываясь в историю, мы тут находим периодически возвращающимся освободительное движение, и в основе его всегда лежит освободительная философия, освободительское жизнепонимание. По странной иронии судеб, это жизнеощущение и жизнепонимание или, скорее, это жизне-неощущение, жизне-непонимание получило название просветительства, просвещения. Немецкое революционное движение, имеющее в основе ум немца, — просветительная эпоха, Французская революция — и просветительство энциклопедистов, освободительство протестантское — и гуманизм, и т. д. и т. д. Но наиболее интересный образец подобной эпохи мы имеем в греческом софистическом движении, как вечном и образцов<ом> типе просветительства. На этом, наиболее ярком и наиболее талантливом (как и все у греков), мы можем понять, что такое просветительная эпоха вообще. Тут мы можем составить себе понятие о просветительстве как типе культуры или, точнее, как типе разрушения культуры. Вникнуть конкретно в основные моменты софистического движения — это значит не только понять условия возникновения эллинского идеализма (Сократ-Платон-Аристотель), но и уяснить свое отношение ко всем просветительствам какого угодно времени.

Ведь просветительство — это и есть антагонизм идеализма, хотя бы на поверхность они и казались часто столь похожими. И если вы вникли в мою мысль, что идеализм есть жизнь мысли, то для вас должна быть не чуждой и та мысль, что враг идеализма — просветительство — есть смерть мысли, пустота, неподвижность и гроб.