Читана 1908.XI.27. Четверг,

в ауд. № 3 от 1 до 2 ч.

1. Художественность слова.

2. Анализирующая функция слова.

3. Образование имени чрез суждение[25].

<1.> Художественность слова

1. Мы рассмотрели строение слова и выяснили, что всякое слово (имя) трехчастно, трехсоставно. При этом содержание слова (семема) оказывается воплощенным во внешней форме, в φωνή; связующим же звеном является внутренняя форма слова. Понятно, почему это так. В то время как φωνή есть нечто чисто чувственное, семема — нечто чисто духовное. Будучи разной природы, фонема и семема не соединимы друг с другом, инородны друг другу или очень чужды друг другу. Для объединения их нужно нечто, причастное как той, так и другой, нечто общее им обеим. Такова морфема! Но внутренняя форма, будучи духовной по существу, содержанием своим имеет чувственное; она — духовное о чувственном — понятие о вещи или представление представления и как таковая, т. е. как сущность двойственная, живущая двоякой жизнью, как двуединство духовной функции формы и чувственного, является посредствующим звеном между внешней формой и семемой.

2. Ни один из трех элементов слова не может отсутствовать в нем. Гармоническое равновесие их — совершенство слова. Памятование внутренней формы и чуткость к внешней (гигиена тела слова) — залог поэтичности, яркости, жизненности языка. Богатство, сочность семемы (воспитание души слова) — условие глубины и содержательности. Иначе язык делается интеллигентским языком — рядом алгебраических, произвольно условленных бесцветных значков для узких, сухих, безжизненных понятий — жаргоном, в котором каждое слово ex consensu может быть заменено каждым другим. Это проза в худшем смысле слова. Но этого нет в здоровом языке, и, следовательно, в малейших своих элементах он — символичен89.

3.«Символизм языка, — говорит Потебня[26], — по-видимому может быть назван его поэтичностью; наоборот, забвение внутренней формы кажется нам прозаичностью слова».

Раз так, то является подозрение: не есть ли слово — элементарное художественное произведение? Чтобы ответить на этот вопрос, посмотрим, каковы слагающие художественного произведения.

4. Начнем с частного случая. Возьмем хотя бы васнецовскую Богоматерь. Прежде всего мы усматриваем тут известным образом распределенные по штукатурке краски. Это нечто чисто внешнее, чувственное. Это внешняя форма. Но краски и сами по себе, чисто физиологически, вызывают в нас известную настроенность, своей той или иной цветной <гаммой>, сильно действуя на нервн<ую> систему. Так, известно, что красные тона возбуждают нервн<ую> систему или подымают энергию; отсюда выражения «смотреть сквозь розовые очки», «видеть в розовом свете» — розовый свет, как ослабленный в насыщенности красный является легким возбудителем и создает приятное повышенное настроение — род легкого хмеля; пасмурные синие и фиолетовые угнетают; зеленые действуют наиболее успокоительно, приводя нервн<ую> систему в равновесие (в частности, этим объясняется действие природы). Пойдем далее. Эти краски объединяются в нашем сознании в некий образ. Мы говорим: «Это женщина, так-то и так-то одетая, с ребенком на руках». Чувственное впечатление мы подводим под общую категорию. Эта категория — внутренняя форма. Далее мы говорим: «Это Богородица», т. е. к чувственному впечатлению + общая категория мы присоединяем известную сумму религиозных идей, эмоций, религиозных переживаний, область которых беспредельна. Сюда войдет та или иная молитва к Богородице, то или иное догматическое понимание, что такое Богородица (напр<имер>: Богородица, а не Христородица) и т. д. и т. д. Позволю себе напомнить вам, что Огюст Конт в своей позитивной религии хочет удержать образ Богоматери как священный и досточтимый символ человечества, держащего в своих руках будущее. Значит, и Конт придает этому образу свое значение. Одним словом, это семема.

5. Художествен<ное> произведение имеет три стороны: внешнюю форму, внутреннюю форму и значение, семему. Итак, вы видите, что слово действительно имеет те же элементы, что и худож<ественное> произведение. Фонема, морфема и семема слова соответствуют внешней и внутренней форме и содержанию худ<ожественного> произв<едения>. Слово — маленькое худ<ожественное> произв<едение>, а худ<ожественное> произв<едение> — большое слово, слово под микроскопом. Посмотрите на худ<ожественное> произв<едение> в морской <неразб.> бинокль, и вы увидите слово; посмотрите на слово в микроскоп, и вы увидите худ<ожественное> произв<едение>. Недаром Свв. Отцы говаривали во время иконоборческих споров, что икона — это же имя Бога, но написанное красками, — имя, слово. Чтобы сделать вам эту мысль еще более ясной, я возьму одно стихотворение90:

Прежде всего мы имеем здесь ряд членораздельных, ритмически упорядоченных звуков, φωνή стихотворения как целого. Не стану доказывать вам в подробностях высокое совершенство этого φωνή, обусловленное между прочим скоплением звуковри о (у) илиоу, чередующихся с гнездообразно собранными звуками а по схеме:

р + оу+ а + а + а …

+ р + оу+ о + а + …

+ р + оу+ а + …

Уже этот подбор звуков вызывает у вас смутное представление о каких-то взрывах, каких-то разрядах, каких-то потрясениях мощных сил. Внутренняя энергия периодически накопляется и вдруг разрешается от томительности. Мало того: во всех языках звукиоиу— характерные гласные для мужественности, тогда как а и і для женственности, что отчасти объясняется строением горла у мужчин и женщин[27]. До известной степени, б<ыть> м<ожет>, не совсем неверен и взгляд Гейзе[28], согласно которомуа— общее выражение равномерного (gleichswebend), тихого, ясного чувства, спокойного наблюдения, но вместе и глухого изумления (gaffen sobar);у— стремление субъекта удалить от себя предмет, чувства противодействия, страха и т. п., аи— наоборот, выражение желания, любви, стремления приблизить к себе предмет, ассимилировать его восприятие.

В этом подборе чередующихся звуковаиоявно витает смена двух состояний — мужественного, активного, воинственного, пугающего и пугающегося, грубого и состояния спокойного, ожидательного, пассивного, женственного… Можно было бы много говорить еще о φωνή, но пойдем, однако, далее. С этими звуками связывается ряд образов — Тора, викинга и т. д. Мы попадаем в слой скандинавской мифологии. Представлен поединок. Но к этой внутренней форме присоединим еще значение. Под мифическ<ими> образами мы мыслим грозу. Но и сама гроза — символ богоборчества земли с небом — символ борьбы человека с Богом и т. д., которая кончается худо для человека и т. д. и т. д. Во внутреннее содержание данного стихотворения входят идеи Ницше о человекобоге, о сверхчеловеке, титанически вызывающем на поединок силы Неба и т. д. и т. д.

6. Итак, возвращаясь к основной мысли о том, что понятия — художествен<ные> произведения. «Мы мыслим, — говорит Овсянико-Куликовский[29], — не чистые понятия, но понятия, воплощенные в конкретных образцах представлений, — и в этом виде наши понятия могут по праву рассматриваться как образцы художественные, как художественные произведения в миниатюре, ибо в них усматривается не только первый признак художественности (обобщение), но и второй — воплощение обобщений в конкретном образе. В них осуществляется это соединение абстрактного с конкретным, которое образует душу искусства. С этой точки зрения каждый отдельный акт мышления понятий есть акт маленького художественного творчества».

7.«Итак, логический процесс образования понятий и мышления понятиями, — говорит Овсянико-Куликовский в другом месте[30], — состоит в ближайшем родстве с мышлением художественным и в гораздо более отдаленном сродстве с научным и философским». Ход развития мысли таков: от логики — к искусству и от искусства — к науке и философии. Тут мы невольно вспоминаем, что найденное нами индуктивным путем, путем лингвист<ического> изучения языка, было уже указано Кантом в той главе «Кр<итики> ч<истого> раз<ума>», где говорится о схематизме чистых рассудочных понятий.

Итак, доказано, что слова — худ<ожественные> произведения; следовательно, всякое творчество в области языка есть художествен<ное> творчество. Создание нового слова есть нечто подобное написанию симфонии или изваянию статуи. А философия — не что иное, как усовершенствованный язык, и, потому в своей творческой части она относится, скорее, к области искусства. Поскольку мы изучаем готовые образцы филос<офского> творчества — мы, конечно, сами не творим; это наука, точно так же, как наука — история литературы или скульптуры. Но как только начинаются творческие процессы, создание нового слова, так мы переходим в область, весьма близкую к области искусства.

<2.> Анализирующая функция слова

8. Мы нашли, что слово, имя — это орудие познания, и содержание познания есть своеобразное художественное произведение, т. е. само познание в своей деятельности и в своей данности. Вследствие этого свойства слова мысль всегда бывает не только абстрактна, но и конкретна и даже непосредственно чувственна, образна, наглядна, музыкальна. Это не парадокс, что всякая мысль — музыка. Вспомните, что мыслим мы словами: nominibus noscimus, а nomen всегда имеет момент музыкальный. Мы не мыслим, а поем, хотя бы и беззвучно. Каждой мысли соответствует своя мелодия. Но мало того. Мысль наглядна, поскольку с нею сочетаются образы; музыкальна — поскольку ее сопровождает внутренний аккомпанемент. Поэтому мысль затрагивает все стороны нашей психофизической организации; мысль — процесс жизни в полном ее объеме, а не только рассудочной. Но как в художественном произведении не вещество его и не содержание, а «внутренняя форма» является существенным, тем именно, что делает художество художественным, так же точно в слове наиболее существенным (объективно) является морфема, этимон слова [хотя наиболее существенна субъективно, конечно, семема].

9. Отсюда-то и происходит, что этимон слова отличается особливой живучестью. Понятие освежается именно тогда, когда возобновлена в памяти внутренняя форма слова. Когда прозрачна этимологическая глубь языка, тогда мысль течет легко и жизненно. По мере забвения этимона теряется и свежесть мысли; мысль делается вымученной, безвкусной, пресной, канцелярской. Спросите себя, что такое канцелярский слог, — это именно слог, в котором слова употребляются условно, произвольно, ex consensu, т. е. семема их не рождается из их этимона, а навязывается фонеме извне, по приказу законодателя. Наконец, с разрушением этимона рушится и все слово, ибо звуки его делаются только звуками — явлением чисто физическим.

10. Ввиду сказанного необходимо внимательно вглядеться, что такое этимон слова, как и в чем тут проявляет себя познавательная деятельность, выражаемая в слове.

11. Для разбора я беру простейшие слова, за которыми, следовательно, можно предполагать наибольшую древность. Круг этих слов с достаточной ясностью определит нам, что, собственно, разумели древние под познанием, когда самим этимоном имя утверждали, что имя — познавательное орудие. Для начала возьмем ряд названий животного мира. Здесь, как и далее, я не буду настаивать на правильности каждого из приведенных этимонов. Но от нескольких возможных ошибок дело не меняет<ся>.

Таблица91

овца[от корня av, va, ѵі, и — sonare] — блеющая (Микуцкий, Мат. II, стр. 51).выпь[от того же корня] — вопящая, воющая (Микуцкий, Мат. II, стр. 51).козел, коза[от корня kad, kaz — скакать, прыгать] — прыгающий, прыгающее, т. е. игривое животное (Микуцкий, Мат. II, стр. 77).боров[ср. армянское brel, brem вместо berel, berem — рыть, копать, орать] — роющий (Микуцкий, Мат. II, стр. 11).ховря, ховронья[от корня кю, кяв — рыть, копать], т. е. роющая (Микуцкий, Мат. II, стр. 62).лебедь[от корня arbh, rabh, ribh, rubh — быть белу, светить и т. п.] — белая, птица с белым опереньем (Микуцкий, Мат. II, стр. 86).нетопырьвместо нектопырь, первоначально naktaparja — ночью летающий, ночью порхающий, ибо санскр. nakta — ночь, и древнеславянск<ое> прати,неря— volare, летать (Микуцкий, Мат. II, стр. 27).пиявкапьющая.жаба[от корня gliabh, ghambh — издавать звук, голос, петь, мычать] — громко квакающая, кричащая (Микуцкий, Мат. I, <стр.> 30).зубрдревнеславянскоезябрѣ[от того же корня] — мычащий, кричащий (Микуцкий, Мат. I, <стр.> 30).паукПаяк[от корня va, санскр. и — ткать, texere] — ткать (Микуцкий, Мат. II, стр. 72).гнидавместо конида, кънида [от корня кан, кін, kwih и т. д.] значит мелкое, производящее зуд (Микуцкий, Мат. II, стр. 81).буженина[от корня bhad, blind — издавать запах, а в форме причинительной — курить, кадить; будити — коптить что в дыму] — копченое (Микуцкий, Мат. II, стр. 54)чешуя[от чесать] — то, что счесывается, соскабливается (Микуцкий, Мат. II, стр. 27)жир[от жрать, жирать] — пожираемое, по преимуществу ядомое, имозг[от mas — есть, съедать, пожирать] — вкушаемое, поедаемое (Микуцкий, Мат. II, стр. 32). — А вы, конечно, знаете, что для древнего человека мозг и жир были самыми лакомыми кусками.мех[ср. санскр. maisa — баран, овца; литовск<ое> majsas — мешок] означает овца, баран, овечья шкура (Микуцкий, Мат. II, стр. 77).хобот[от корня kabh, kubh — сгибаться] — изгиб, погиб, дуга (Микуцкий, Мат. II, стр. 88).пух[корень par, parc — дуть; ср. пыхать] — дыхание, дуновение, т. е. легкое вещество, подымаемое, сдуваемое дыханием (Микуцкий, Мат. II, стр. 90).

12. Теперь я спрошу, что же такое эти имена? Они — выделители. Имя выделяет известный, более обращающий на себя признак, дифференцирует его из хаоса впечатлений, делает «ясным и раздельным» (Декарт) и затем относит обратно в слитность всех впечатлений.

13. Психологически процесс происходит так. Из хаоса конфузных, т. е. слитных92, впечатлений познаваемого, подлежащего выделяется признак, и признак этот образует в своем выделенном состоянии сказуемое. Но затем он приписывается этому слитному впечатлению субъекта, связывается с ним. Акты выделения и затем приписания и есть связка. Теперь подлежащее уже не есть только прежняя слитность впечатлений, а нечто большее. Именно эта слитность отчасти дифференцирована, расчленена, так что выделенный признак входит в состояние потенциальности, слитности, и он же является сознанию актуальным, выделенным, названным. По нему-то и называется (символически) весь неразложенный сгусток впечатлений.

14. Схематически это представляется так:

это непосредственно переживаемое х — есть а поэтому X, обозначенное через а, — есть а.

15. Пойдем теперь далее, рассмотрим еще группу слов. На этот раз выбираю ее из царства растительного. Подумайте, какою глубокою поэзией был исполнен язык, когда было в живой памяти все это этимологическое содержание слов!

Таблица. Имена растений

ель[слово того же корня ag = бить, ударять, что и слово игла, т. е. колючее, острое, чем можно тыкать, колоть] означает собственно иглистое, колючее, покрытое иглами дерево (Микуцкий, Мат. I, стр. 45).березапервоначально бръза [слово, происходящее от корня bharg, bhrag — блестеть, сверкать] означает собственно белая, белое дерево, дерево с белой корой (Микуцкий, Мат. II, стр. 55).ольхаили, на костромском наречии, олёха [слово, происходящее от корня ar, al— гореть, жечь и т. п.] значит красная, красное дерево, дерево с красной сердцевиной, с древесиной как огонь, как пламя (Микуцкий, Мат. II, стр. 84).камыш[слово, происходящее от корня кат — гореть, пылать] — горящий, горючий, вспыхивающий, топливо (Микуцкий, Мат. II, стр. 63-64).ракита[от корня ra — вязать] — годное для вязания, связывания (Микуцкий, Мат. II, стр. 45-46).лоза, лен, липа[от того же корня аг, іr, ra, rі] означают собственно завязку, ligamentum, vincolum (Микуцкий, Мат. II, стр. 46).
овощь, вино, вишня[от корня аv, va, vi — съедать] значит ядомое (Микуцкий, Мат. II, стр. 94).лебедавместо беледа — ядомое (Микуцкий, Мат. I, стр. 11).травапожираемое, служащая кормом, снедь (сравните глагол травить — уничтожать, есть, поедать) (Потебня, Мысль и язык, стр. 147,148, изд. 2-е 1892, Харьков).ягельрастение вроде снитки [от ag — ударять, бить] — ядомое (Микуцкий, Мат. I, стр. 45); вы, конечно, знаете, что дети любят лакомиться стеблями этой травы. Разновидностью ее же (сниткой) питался и преп. Серафим.брусника, брусница[бруснеть=краснеть] — с красными ягодами, краснеющая (Микуцкий, Мат. I, стр. 56).плющ, блющ[от плюю, блюю] — заставляющее плеваться (ягоды этого растения производят рвоту), рвотное (Микуцкий, Мат. I, стр. 57).ячменьιячьм, первоначально ankiman, от корня ас — cosnedere, vesci] — ядомое, яство (Микуцкий, Мат. II, стр. 7).папоротник, папорт (свиль, блоха на дереве)[от par, pal — находиться в движении, полоть] — выпалываемое.плесень[от pal — гореть, быть светлым; отсюда palleo — я бледен, желтоват] — бледное, белеющее.хмель[кат — двигаться в <неразб.> другую сторону] — вьющееся (Микуцкий, Мат. II, стр. 78), завивающееся.

16. Вы видите, что тут являет себя все та же анализирующая функция слова. Но вместе с тем можно отметить и еще особенности этого анализа:

1) признаки, выделяемые из слитности впечатлений, суть общие чувственные категории. Они выражают субъективно переживаемое человеком при созерцании мира;

2) часто они отличаются утилитарностью.

17. Древнее миросозерцание антропоцентрично. Все для человека, все в отношении к нему, к его ощущениям, к его пользе, к его практической жизни, к его интересам, к его эстетическим и нравственным волнениям. Субъективность — вот исходный пункт в образовании имен, точно так же, как (если помните) в образовании связки. Эта своекорыстность сознания препобеждается лишь в семеме слов, равно как субъективность связки преодолевается лишь в ее логическом моменте.

18. Приведу еще несколько примеров, теперь уже заимствуя слова из разных областей. Но вы увидите, что установленные нами особенности имеются всюду.

Таблица

плечо[плеще, от корня рlак — ударять, рубить] — рубящее, ударяющее, потому что плечевая кость, лопатка крупного животного служила первобытному человеку орудием для резания, рубки и тому подобных действий (Микуцкий, Мат. II, стр. 59-60).сердце[от kurd — springen, hupfen, spielen] — прыгающее (Микуцкий. Мат. II, стр. 79).брюхо[bhar — дуть, веять] — надутое (Микуцкий, Мат. II, стр. 54) [или борюхо — bhar — есть] — кормимое, ядущее.нос[вместо гнос] — rostrum, клюв, клеватель (Микуцкий, Мат. II, стр. 95-96).мурава[от корня mar — быть чистым, светлым, блестящим] — блестящая, светлая (Микуцкий, Мат. II, стр. 45).Это образование слова указывает на замечательный анализ ощущения.Мурава — зеленая, а зеленый цвет по преимуществу действует на сетчатую оболочку глаза, кажется наиболее ярким, на что указывает и Аристотель и что выяснено сейчас в физиологической оптике точными измерениями. Зеленый муравный луг действительно кажется светящимся, даже — самосветящимся. Думаю, вы не раз наблюдали это весной.почка[от корня pak, рік — дуть, дуться, вздуваться, пухнуть] значит пухнущая, набухающая, timidum, inflatum (Микуцкий. Мат. II, стр. 61).смола[от корня mar, mal — марать] — марающая, пачкающая (Микуцкий, Мат. II, стр. 44).почва[от корня pak, pac — идти, ступать] — по чем ходим (Микуцкий. Мат. II. стр. 60).соль[от корня sar, sal — гореть, светить, сиять, жечь] — значит сверкающее, блестящее, белое (если относить корень этого слова к зрительному впечатлению) и жгучее, острое (если относить корень слова к вкусовому ощущению).время[ср. литовское wora — вереница, длинный ряд идущих, движущихся предметов, собственно ход, шествие] — движение, течение. «Время измеряется движением, и само оно представлялось (казалось) нашим праотцам беспрерывным, бесконечным движением, течением» (Микуцкий, Мат. II, стр. 58).
весна[от корня vas — яснеть, яснеться, светить] — ясное, теплое время года (Микуцкий, Мат. II, стр. 72).лето[от корня la — жечь, гореть и т. п.] светлое, горячее, жгучее, теплое воемя (Микуцкий. Мат. II, стр. 84).рай[от корня ar, ra — покоиться, почивать] — пребывание, жилище праведных, собств<енно> покой, пребывание в покое (Микуцкий, Мат. II, стр. 92).туча— изливающая.небо— покрывающее.берег— оберегающий, охраняющий.река— текущая.

и т. д. и т. д.

<3.> Образование имени чрез суждение

1. Имя в своей внутренней форме получается через выделение признака, обращение его в сказуемое и через обратное приписание его подлежащему, которое символически начинает называться по дифференцированному признаку. Пример: береза — белая, брызжущая. Но затем к этому новому, или, лучше сказать, имеющему новый вид, подлежащему можно вновь применить подобный выделительный процесс.

2. Затем, выделив 2-й признак, можно вновь приписать его подлежащему. Тогда на слове, обозначающем подлежащее, образуется наслоение — начало, зародыш, почка семемы.

3. Процесс выделения может быть повторен и далее. Тогда семема станет обогащаться новым содержанием, начнет расти. Однако каждый раз, сколько бы процесс выделения признаков ни продолжался, все же всегда будет выступать на вид новая иррациональность подлежащего. Подлежащее всегда иррационально, сколько бы его ни рационализировали.

4. Имя для подлежащего уже имеется, но содержание его под влиянием этого повторно выделенного процесса станет меняться и может меняться без конца. В этом ведь и заключается жизнь семемы. Схематически это можно выразить так: S = Р, где S (или So) — слитный, недифференцированный объект, выражаемый известным рефлексивным φωνή, φωνή — рефлекс голосовых связок на впечатление, а Р — основное, этимологическое сказуемое.

5. Затем получаем последовательность:

Sp= Р1

Spp1= РII

Spp1pII= РIII

и т. д.,

тогда Sp есть морфема, Spp1, SppIpII— семемы разных порядков. С лингвист<ической> точки зрения S — фонема.

Каждый новый акт суждения выделяет из ранее расчлененного уже подлежащего еще новый признак и влагает его обратно в подлежащее. При этом звук S нисколько не меняется, но содержание его делается все иным, концептуально нарастающим.

6. Сейчас я говорю об этом предварительно. В следующий раз, когда я стану подводить итоги наших изысканий, об этом будет сказано с точки зрения теории познания. А теперь мне необходимо было сказать это, чтобы вам ясен был смысл тех историко-лингвистических фактов, которыми можно подтвердить этот процесс образования имен. К вашему утешению скажу, что эти фактические данные лингвистики — последние, и далее постараюсь не обижать вас этой наукой.

7. Спрашивается, где же искать нам таких подтверждений. В звуках языка их быть не может, ибо как бы ни менялась семема, звуки остаются те же. Подтверждений надо искать в том, что непосредственно следует за языком звуков, в том, что является языком языка, — в письме. Но в каком письме? Наше письмо условно переводит звуки языка на зрительные образы букв. Наше письмо даст не более того, что и звуки языка. Оно не дает более того, что язык; оно — не язык языка, а просто язык, или, точнее, суррогат языка.

8. Однако есть такое письмо, которое не просто условно хранит звуки языка, но анатомирует внутренне строение слова, изображает наглядно и семему, по крайней мере в ее начальных ступенях. Письмо это — иероглифика, т. е. письмо непосредственно семем, а не только морфем, или по крайней мере письмо гласными, основными частями семем. Я позволю себе доказать вам свои положения о происхождении семемы слов чрез сложение, через наращивание признаков посредством ассирийских иероглифов.

9. Замечу только в дополнение сказанного, что на этом сложении признаков основана современная алгебра логики и математическая логика.

10. Как вы увидите сейчас, изобретатели этих иероглифов за несколько тысяч лет до Р<ождества> Х<ристова> предупредили не только попытки Раймонда Люллия93, истоки намерения Лейбница создать универсальный логический язык и концепцию Гоббса о мышлении как о своеобразной алгебре понятий, но и даже современные работы, в которых алгебра эта ведется к благополучному разрешению.

Чтобы пояснить вам, что я разумею под этим сложением понятий, возьмем, напр<имер>, ассирийское слово zunnu —цунну,что значит дождь. Это слово иероглифически представляется

ilu — бог или samu, небо. Понятие дождя образовано чрез сложение понятий вода + бог (небо). Говоря «дождь», мы должны мыслить: «вода с неба, небесная вода» или «вода от бога, божья вода» — «Богова вода», как и говорят на самом деле о дождевой воде костромские крестьяне. Это семема слова.

Здесь и далее воспроизведены иероглифы, нарисованные П. Флоренским.

12. Но обратите внимание. Чтение знака

не имеет ничего общего с чтением составных частей его, — с

іlu. Это с несомненностью доказывает, что иероглиф

выводит нас за пределы этимона слова zunnu и изображает собой семему слова zunnu, тогда как наше «дождь» не идет далее этимона, а остальное мы должны прилагать сюда.

13. Следовательно, иероглифика есть символ символа и язык языка. Она — нечто высшее в сравнении с нашим фонетическим письмом. Вот почему и вся современная мысль стремится к выработке такой идеографической символики, читаемой непосредственно как семема, в ее основных очертаниях. Впрочем, об этом я буду читать вам в отдельном курсе.

14. И такая символика уже выработана в отдельных уголках мысли. Я позволю себе напомнить вам о химических формулах, о математических знаках, о некоторых символах физики, кристаллографии и астрономии — наконец, на вырабатывавшую на наших глазах символику для логики (разумею по преимуществу итальянскую школу математиков и логиков, группирующуюся около Пеано95).

Из рассмотрения этих примеров вы можете понять остроумнейшую идею древности — идею детерминатива или члена-определителя, определительного члена. В новых языках, да и в классическ<их> древних (греч.), член-определитель получил самое общее значение индивида или класса. Der, le, ό означает индивид; ein, un — класс. Но в языках древнейших, как видите, были знаки общих понятий (категорий) для самых различных случаев.

Под этим именем [члена-определителя] разумеют такие идеографические знаки, которые, будучи поставлены перед или после слова (идеографически или фонографически написанного), сами не читаются и только квалифицируют, определяют общую категорию, под которую должно подвести то, что обозначается возле стоящим словом. Так, например, мы видим, что

1 — означает детерминатив мужского рода;

2 — детерминатив женского рода;

3 — детерминатив дитяти мужск<ого> рода, сына;

4 — детерминатив дитяти женск<ого> рода, дочери;

5 — детерминатив м<ужского> р<ода> для сословия, занятия, профессий;

6 — детерминатив дерева;

7 — детерминатив богов.

Детерминативы способны подвергаться сложению, чрез приставку их друг к другу; вообще с ними можно оперировать аналогично тому, как оперируем мы с символами в алгебре логики.

В сущности, всякое имя есть лишь отряд детерминативов.