Видел ли ты, Феодул, заснеженные Гималаи? Созерцал ли белоглавый Олимп? Переносил ли взор на вечно зеленеющую Гору Афонскую? Гималаи выше всех, Олимп пониже, Святая Гора — самая невысокая среди них. Но все эти три высокогорья символизируют собой величайшие сферы разума, до которых человеческий дух от сложения мiра смог возлететь. В первых двух случах — собственными порывами, [уступая] демоническому прельщению, а в третьем — при содействии Христа, вселенского Мессии, Сына Божия.

Гималаи — высочайший горный массив на планете Земля. И дух человеческий в гималайских странах, в Индии и Тибете, своими силами воспарил на (букв:. максимально высокие. — Ред.) неизведанные высоты [людские]. Олимп гораздо ниже и представляет собой значительно более приземленную вершину, до которой воздвигся дух языческого эллинизма. Вечнозеленая Святая Гора Афонская ниже Гималаев и Олимпа, однако знаменует собой самую грандиозную духовную высоту на земле в истории мiра, на которую дух человеческий не сам себя возвел, но вознес его туда явившийся и воплощенный Бог. Тот же Самый явивший Себя и воплотившийся Бог изрек Свое суждение о высотах человеческих, глаголя: Что высоко у людей, то мерзость пред Богом (Лк. 16,15).

Неужели Гималаи и Олимп — мерзость пред Богом? Да, именно так. Но не высота над уровнем моря делает их таковыми. Тот же Самый Творец создал и Гималаи, и Олимп, одарив их неизреченной красотой: лесами и цветниками, родниками и реками, величественными теснинами и перевалами, пугающим рокотом водопадов и мертвой тишью пещер, умиротворяющими плоскогорьями и лугами, разнообразием зверей и пестротой птиц, а вершины этих гор укрыл вечным безмолвием снегов. Одним словом — всюду благолепие и таинственность, превосходящие всякое слово и мысль.

И все–таки эти две высоты — мерзость пред Сотворившим их. Из–за кого? Из–за людей. Из–за чего? Из–за того, что сделали люди с этими вершинами. Гималаи — оплот азиатского язычества, а Олимп — твердыня язычества европейского. Вот почему эти изумительные горы сделались гнусными пред Господом. Ведь если храм Соломонов, одно из семи чудес света и главное святилище имени Божия, стал такой мерзостью, что потребовалось его разрушение, как не сделаются отвратительными эти две заоблачные высоты, на которых выгравировано величайшее унижение Его, Бога и Творца этих вершин? Выспреннейшие людские высоты — величайшее Божие унижение. И в Ханаане — как и повсюду — язычники бегом устремлялись на холмы и возвышенности, чтобы служить своим идолам. По примеру их поступал и соблазненный Израиль. Поэтому из уст всех пророков изливались Божии угрозы: Разрушу высоты ваши! (Иез. 6, 3; ср.: Лев. 26,30).

Если спросишь меня, Феодул, как эти две земных высоты, Гималаи и Олимп, употреблялись к бесчестью Бога, единого и живого, я отвечу тебе двумя словами: заблуждением и пессимизмом.

Известен до знаменитости пессимизм индийский. А ведь собственно пессимизм означает безнадежность, отчаяние человека и человечества. Индия — мать пессимизма, потому что она главная крепость язычества. Эллада тоже подобна бастиону пессимизма в другой части света, хотя ее пессимизм — благодаря более соразмерному и ясному (букв:, безоблачному и т. п. — Ред.), чем в Индии, началу в искусстве, — европейские исследователи толковали в смысле оптимизма. На самом деле как Индия, так и Эллада и все прочие языческие страны всегда и всюду, прежде Христа и без Христа, отражают собой безысходность человечества, бесцельность этой жизни и всякое отсутствие упования в воззрении на жизнь грядущую.

Гималаи символизируют попытки людей отрешиться от жизни, от любой жизни, как настоящей, так и будущей; а к тому же — убить само желание жить, чтобы так или иначе уйти в небытие, в антипод жизни, в нирвану. Олимп представляет собой комедию вымышленных богов, фарс, в котором они выступают персонажами, а также целую серию сценических миниатюр, в которых боги и люди играют шутовские роли, ублажая друг друга.

В гималайских пещерах на протяжении многих веков тысячами затворялись постники, йоги, чтобы суровым воздержанием от всего, неслыханной аскезой и самоистязанием умертвить в себе малейшую тягу к жизни, дабы по смерти перестать рождаться, оказываясь в новых живых телах, и перейти в нирвану. Замкнувшиеся в естественных пещерах либо в замурованных каморках, где погребали они себя заживо, денно и нощно повторяли они загадочное слово «аум», «ом», «ом», значение которого и сами не ведали, как неизвестно оно им и до сего дня. В своих окруженных стенами клетях или выстроенных из камня кельях они оставляли лишь малое оконце, через которое могли бы взять горстку риса, если бы кто–то, подвигнутый милосердием, пришел и протянул ее им. [И] были равнодушны к тому, продлится ли их жизнь или сократится. Мучили они себя так годами и десятилетиями. Эту жизнь считали несчастьем, от которого нужно избавиться как можно скорее, а на будущую лучшую жизнь и вовсе не надеялись. Цель всех гималайских аскетов — и тибетских, и индийских, и буддийских, и ведантийских была одна: «освободиться» от жизни как настоящей, так и грядущей, — вообще от жизни как от «зла». Если жизнь [как полагали они] есть зло, то все усилия разумного человека должны быть направлены к одной цели — к обособлению от нее. Значит, смерть лучше жизни? «Да», — отвечают гималайские аскеты. Следовательно, небытие предпочтительнее бытия? «Да», — вновь слышится из уст этих удивительно последовательных самоистязателей. Выходит, что нет Бога, могущего избавить людей от этой жизни и ввести их в жизнь более совершенную? «Нет, — неустаннно ответствуют эти миллионы иссохших скелетов, доколе [живет] в них дух и работает язык, — ведь и боги несчастны, как и люди». «Аум», «ом», «ом». Кто такой «ом»? Никто. Что такое «ом»? Ничто. Бесконечное ничто и вечную смерть дыханием втягивали в себя и поныне вбирают миллионы людских существ из лучшей расы на свете — дабы и самим стать вековечным ничто и нескончаемой смертью; одним словом — нирваной.

На Олимпе все иначе. Тогда как Гималаи отражают мрачный трагизм человеческих усилий без Бога и, естественно, без цели, — Олимп представляет собой, а лучше сказать — представлял, шарлатанскую комедию людей и богов, причем Единый Истинный Бог здесь опять–таки не присутствует. На Олимпе нет аскезы. Языческой Элладе она была невдомек. Ни поста, ни добровольных истязаний, ни пещерного уединения нет в ее теогонии и философии. За исключением постулатов Пифагора, привившихся из Индии через посредство Египта, Эллада не знала ни аскетизма, ни метемпсихоза (переселения душ из тела в тело). В ней на самом деле все чувственно, сентименально, а потому и поверхностно, в духе водевиля; все, кроме ее знаменитых трагиков. Она походит на подмастерье Индии. И все же все существенные отличия Индии суть и ее отличия! [Для Эллады] характерно множество божеств без внутреннего единства и без сакральности. Обожествление змей в Дельфах (поскольку змея присутствует в любом политеизме). Взгляд на всех богов как на врагов людей и своего рода «акробатов», в плутнях которых люди не более чем посмешище. Принесение жертв всем богам — как «лучшим», так и «худшим» — в целях сохранения и поддержания собственной жизни. Все жертвоприношения богам суть не жертвы любви, а своеобразная дача взятки и откуп. Пессимизм в воззрении на будущую жизнь, которая — правда — существует, но хуже собачьего прозябания на земле, ибо [представляет собой] мрак, и горе, и отчаяние в аиде. Сократ и Платон не только не внесли ни лучика света в этот сумрак эллинского язычества, но на деле и сами ему поддались. Но как раз благодаря своему поверхностному и несерьезному пониманию как богов, так и людей, эллины оказались более способными к быстрому восприятию Христова Откровения о Царстве Небесном. И приняли они его легче и скорее, чем их языческая мать, Индия. И Бог благословил их паче других народов, чтобы именно на их языке, на языке греческом, а не на еврейском или на каком–либо ином, возвестить мiру пришествие Сына Божия и преподать отрадную весть о вечной жизни и Царстве.

А теперь, Феодул, посмотри на ту зеленую Гору Афонскую. Картина необыкновенная. История более чем удивительная. Если брать высоту над уровнем моря, то Афон не дотягивает ни до половины высокого Олимпа, ни до седьмой части высоченных Гималаев. Однако в духовном сопоставлении Афон настолько же выше их обоих, насколько звездный небосвод выше земли. Откровенно говоря, здесь не может быть и сравнения. Это высочайший пик среди прочих вершин. Благодаря чему?

Во–первых, благодаря принятой и осознанной истине, которую Мессия, Сын Божий возвестил мiру.

Нигде на свете Божия истина, записанная в Священном Писании и изъясненная в Предании Божиих святых, так досконально и скрупулезно не блюлась и не сохранялась, как на Святой Горе Афонской вплоть до наших дней. А сия Святая Гора знаменует собой продолжение и неувядаемое процветание православного монашества после его ослабления в египетских песках и каменистых [пустынях] Палестины.

Во–вторых, в силу понимания Царства Небесного как реальности внутри человека, носящего плоть, а не только на Божиих небесах, в высоких Господних чертогах. По слову Владыки Христа: Не придет Царствие Божие приметным образом… Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17,20.21). В этом святогорцы усмотрели основной смысл (букв.: положили центр тяжести. — Пер.) Евангелия, Христовой радостной вести. Если Царствие в нас, то мы обязаны его найти, уподобившись человеку, отыскавшему сокровище, закопанное на поле (Мф. 13,44); и женщине, которая нашла потерянную драхму (Лк. 15, 8–10); и рыбаку, который в сетях отличает хороших рыб от плохих (Лк. 13,47–50); и сеятелю, отделяющему пшеницу от плевел (Мф. 13,3–23); и купцу, ищущему лучезарную жемчужину и не обретающему покоя, пока ее не найдет (Мф. 13,45–46); и домохозяйке, вложившей закваску в три меры муки, пока не вскисло все (Мф. 13, 33).

Три меры муки. Почему три? Потому что в человеческой душе наличествует тройство: ум, чувство и воля — как икона, или отображение, Божественного тройства в единстве. Святой Дух — это закваска, могущая и хотящая всквасить все три силы человеческой души, оплодотворить их, чтобы возрастали они, подобно горчичному зерну, и совокупить так, чтобы все трое составляли одно единство, нераздельное и в то же время неслитное. Как это удивительно и досточудно! Неизреченно дивно и превосходно! Это не царство, разделившееся само в себе на погибель, а [царство] единым духом сопряженное и единой любовью утверждаемое. Это царство не отчаяния, а отрады. Радуйтесь и веселитесь, — очень часто повторял Спаситель и Его Апостолы (Мф. 5, 12). И не царство это смерти, а царство жизни. Равно как и не царство небытия в нирване и мрачного айда, а царство бессмертной любви и света. Только в этом царстве нет места змее. Запомни это, Феодул. Нет в нем служения Богу и маммоне (Мф. 6, 24); нет молитвы, обращенной к Брахме и Шиве; нет и равноправия между светом и тьмой (2 Кор. 6,14), между добром и злом. Не найдешь в нем ни следа торгашества с мнимыми и безобразными олимпийскими божествами. Одним словом — нет ни малейшей: ни на гран, ни на миллиметр — уступки тому, чье имя Господь потребил в век и во век века (Пс. 9, 6). В этом царстве один только свет без тьмы, пшеница без плевел, золото без глины, жемчуг без щебня и гальки, радость без печали, жизнь без смерти, и только один–единственный Бог Господь, троичный в единстве бытия и единый в троичном пламени любви — Отец, Сын и Дух Святой. Аминь.

В–третьих, благодаря святой (букв:, светлой. — Ред.) аскезе, то есть целенаправленному подвижничеству, оправданному и понятному для каждого человека. В этом смысле Святая Гора своей высотой бесконечно превосходит вершины Гималаев.

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго; или сокращенно: Господи Иисусе Христе, помилуй мя! — Эти слова денно и нощно произносят христианские монахи на Святой Горе. Это их самая краткая и самая содержательная молитва. Короткая и понятная для каждого. Не требует она ни особого толкования, ни излишнего мудрствования, как необходимо это для поблекших от времени слов «аум», «ом», «ом». В этой святогорской молитве содержатся три истины, чуждых слову «ом»: 1) [о том,] что человек грешен и не способен спасти самого себя; 2) [о том,] что Господь Иисус Христос — это Спаситель; и 3) [о том,] что надобно Его призывать, чтобы помиловал Он нас и спас.

Однако к этой молитве добавляются и личные подвижнические усилия. Ибо задача громадна. Сводится она не к эллинской программе, чтобы человек отвоевал у безжалостных богов как можно более продолжительную и сносную жизнь [для себя] здесь, на земле, и не к намерениям гималайских йогов, пытающихся истребить в себе любые зачатки и желания всего живого вообще, а к тому, чтобы этой жизнью на земле заслужить вечное жительство в Царстве Небесном.

Говоря кратко, цель всех подвигов святогорцев — это отвержение (совлечение с себя) ветхой души и приобретение (восприятие) новой. Кто хочет душу свою сберечь, то потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее (Мф. 16,25) (у евангелиста Луки (17, 33):… тот оживит ее). Человеческая душа важнее всего мiра. Это по–своему признает и Веданта. Ибо… какая польза человеку, — говорит Иисус, — если он приобретет весь мiр, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? (Мф. 16, 26).

Впрочем, относится это не ко всякой душе. Не применимо это к душе зачахшей и разделившейся в самой себе. Чуждо это и той душе, в коей пребывает противоборствующая индийская триада, состоящая из Вишну, Брахмы и Шивы. Не затронет это и душу, в которой какая–либо из всех ее трех мер не приняла одной и той же закваски, то есть Святого Духа Божия, и в которой не отражается троическое единство Отца, Сына и Святого Духа, но ум мыслит наперекор сердцу, сердце восстает против разума (ума), а воля действует вразрез с первым или вторым либо вопреки обоим. Ведь такая душа, как и любой расколовшийся дом, приговорена к гибели. Поэтому о такой душе нельзя сказать, что дороже она всего света. Погрязшая во зле мiра сего, такая душа должна разделить с ним и его участь, ниспав в преисподнюю. Важнее же всего мiра та душа, которая обновлена крещением во имя Троичного Божества и навеки — Духом Божиим — объединена в себе ради Небесного Царства и вечной жизни. Это ее обновление (воссоздание) — все равно что новое рождение, или, по слову Спасителя, утрата прежней души и приобретение новой.

Сердце — высокая сфера в людском существе, превосходящая как Гималаи и Олимп, так и Афон. Человеческое сердце — это и есть Святой Сион, или Святая Гора Божия. Почувствовал это и ветхозаветный пророк, посему и молился Богу: Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей (в серб.: …в теле моем. — Пер.) (Пс. 50, 12). А Спаситель, грандиозным факелом освещая тайну сердца, говорит: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5, 8). В сердце — лицезрение Бога, в сердце — любовь, и мудрость, и сила, и жизнь. Сердце — место встречи человека с Господом. Но эта встреча возможна только в чистом сердце. Великое и вечное небесное Тройство в единстве отображается в малом тройстве человеческой души, и наоборот; — и опять–таки все это совершается в сердце. Святой апостол Петр говорит о сокровенном сердца человеке (в серб.: о тайном человеке в сердце. — Пер.) (1 Пет. 3, 4). Правда, и в Веданте упоминается «малый человек в сердце», однако без особого акцента и без практического значения. Человек добра и человек зла — у обоих у них сердце служит исходным пунктом и средоточием, будь то на добро или на зло. Сам Господь говорит о злом сердце, что исходит из него все то, что оскверняет человека (Мф. 15, 18; Мк. 7, 23). Злое сердце — плод разделившейся души; такова она у всякого человека раздвоенного, которому присущ внутренний разлад. Во тьму злого и нечистого сердца Господь не входит, и невозможно в таком сердце созерцать Бога. Неудивительно поэтому, что люди со злобным сердцем отрицают бытие Бога. От мрака зла Бог удаляется, и в эту беспросветную область вместо Бога вселяется противник Божий, как произошло это с Иудой–предателем (Ин. 13, 27).

Вся аскеза святогорцев направлена к одной цели: к очищению сердца и к уготовлению его в обитель Живого и Трисвятого Бога. Подвиг сей вовсе не легкий, однако чужд и всякого пессимизма, а напротив — полон оптимизма, света, упования, радости, целесообразности: ведь совершается он во имя жизни, а не вопреки ей, и ради светозарного рая, а не в угоду мрачному аиду. Православный инок, как впрочем и любой христианин — каждый по своим силам — напряженно трудится, дабы удостоиться наречения чадом Божиим и дабы как таковому, нося в себе Царство Небесное, войти ему по смерти в вечное и превеликое горнее Царство Христа Бога нашего, вступив в небесные ликостояния бесчисленных Божиих народов и ангельских воинств, в высокие сферы мiра духовного, где праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их (Мф. 13,43).

А теперь, Феодул, давай и я и ты низведем наш ум в свои сердца и вкупе со святогорскими монахами, с их несметными сонмами, будем неустанно повторять тысячелетнюю молитву Святой Горы, удела Пресвятой Богородцы (букв:. Богородичной державы. — Пер.)

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!