Волшебные зеркала, Феодул — слышал ли ты что– нибудь о них? На этом свете человек чувствует себя как бы посреди многих таких зеркал. Одни из них выпуклы, другие вогнуты; одни увеличивают [объект], другие сокращают [его]; одни придают красоту, другие уродуют. И человек, всматриваясь в них, видит себя то громадным, как гора, то малюсеньким, не выше кротовой кочки. И опять же подчас зрит он себя великолепным, как Бог или Божий Сын, но иногда замечает в себе черты неказистые и омерзительные, ставящие его ниже всякого животного. В одном зеркале усматривает он себя господином над всей видимой природой, в другом же — не более чем жалким ее рабом. И еще, если пойти дальше, то в одном зеркале, когда смотрит он на себя, то предстает пред ним неодолимый исполин, сильнейший смерти (букв.: бессмертный. — Ред.), а в другом видит он себя сначала в агонии и предсмертном хрипе на смертном одре, а затем весь обзор застилает лежащий труп, неподвижный и холодный; куча праха, невыносимая для носа и глаз.

Что такое истина и где соразмерность, гармония? Да и способен ли человек сам по себе познать истину и установить правую меру?

Несчетные попытки предпринимали люди на всех континентах, чтобы постичь истину и определить должный масштаб — свой и своего естества — среди обманчивых магических зеркал. Однако нигде так и не смогли прийти к согласию в собственных конечных мыслях и окончательных выводах.

Впрочем, если бы договоренность и была достигнута, это не принесло бы избавления человеческому роду. Ведь и неправомыслящие могут взаимно согласовать какой–либо тезис, и пути заблудших способны пересечься. Как радуга на небе недосягаема для руки, так и истина для людского разума. Ведь пока кто–то не известит нас, что кроется по ту сторону запертых дверей, как можем мы это узнать? После первого греха на земле, [соделанного Адамом и Евой,] Херувим с пламенным мечом приставлен охранять врата рая, врата истины и верховных тайн, не доступных нечистым. С той поры все усилия человеческого разума проникнуть в потусторонние сферы увенчивались лишь догадками, а всякая философия была лишь гипотезой и [отчасти] магизмом.

Масштаб людской и тайна смерти — вот две загадки, которые человек самостоятельно решить не мог. Что такое человек и сколь он велик или мал? Хоть одно волшебное зеркало являет ли подлинную соразмерность человека, и [если да, то] какое? То ли, в котором человеческий образ отражается как образ Бога, или то, которое выставляет человека подобием отвратительного червя и крохотного насекомого? А к тому же еще и смерть: что она такое? Конец ли всего или начало чего–то нового? Точка или запятая? Полное поражение и тела и души или только развод невыносимого между ними брака?

Когда монгольский завоеватель занял Китай и вошел в Пекин, поведали ему о неком святом человеке, жившем в окрестностях и прославляемом всеми, называвшими его мудрейшим из мудрых. Услышав об этом, великий хан приказал привести его к себе. И как только увидел его перед собой, молвил ему: «Не буду спрашивать тебя о многом. Мучает меня только одно. Скажи мне, есть ли у тебя лекарство от смерти?»

Только и всего — и больше ничего. Для завоевателя Азии и Европы, испившего кубок всего вожделенного, что только может дать этот мiр, лишь одно было несносно — смерть. Посему и вопросил он оного китайского мыслителя: «Есть ли у тебя лекарство от смерти?» Вся остальная людская мудрость была ему не нужна. Ведомы были ему все средства от всех зол. И лишь от одного фатума не знал он противоядия — от той роковой участи, которая была неизбежна как для него, так и для его коня. «Есть ли у тебя лекарство от смерти? Легко разыщу я знатоков всех остальных наук. И без труда обзаведусь цельбами от всех прочих скорбей и злоключений. Но знаешь ли ты то, о чем еще никто не ведает в Европе и Азии? Есть ли у тебя средство от той беды, которая одерживала верх над всеми победителями мiра? Скажи мне, есть ли у тебя врачевство от смерти?»

Не записано, какой ответ дал мудрец великому монголу. Но что не вручил он ему лекарство от смерти, ясно из того, что Чингисхан спустя несколько лет умер.

Был ли ты, Феодул, в лондонском Британском музее? Это самая крупная библиотека в Mipe: миллионы книг, знания и мудрость всех народов на свете и на всех языках. Обладал ли ты сказочной силой, чтобы громогласно повелеть: «Раскройтесь книги, в которых изложен рецепт избавления от смерти! »? Как думаешь, что произошло бы? Несметные количества фолиантов остались бы закрытыми и неподвижными, но раскрылась бы только одна–единственная небольшая книга. Имя ей — Новый Завет. Гораздо тоньше своих толстых комментариев и сотен тысяч языческих сборников тантр и мантр и тому подобных заклинаний, эта книжка одна–единственная могла бы положительно ответить на сей вопрос и нам, и монгольскому владыке: «Есть у меня лекарство от смерти».

Иисусе Наставниче, дочь моя умерла (Мк. 5); есть ли у Тебя цельба от смерти?

Иисусе, Сыне Давидов, умер у меня единственный сын (Лк. 7, 12–15); есть ли у Тебя врачевание от смерти?

Иисусе, Сыне Божий, брат у нас умер (Ин. 11,14), есть ли у Тебя средство от смерти?

Не бойся, только веруй, — отвечает Иисус всем.

И вот, пришел человек, именем Иаир, который был начальником синагоги; и, падши к ногам Иисуса, просил Его войти к нему в дом, потому что у него была одна дочь, лет двенадцати, и та была при смерти (Лк. 8,41–42).

Но Иисуса окружила необозримая толпа людей, так что не мог Он тотчас откликнуться на просьбу Иаира и направиться к нему домой. Кроме того, задержала Его и кровоточивая женщина, протискивавшаяся сквозь народ, чтобы прикоснуться к краю Его одежды. И пока Господь, исцелив ее, вел с ней беседу, приходит некто из дома начальника синагоги и говорит ему : дочь твоя умерла, не утруждай Учителя. Но Иисус, услышав это, сказал ему: Не бойся, только веруй, и спасена будет (в серб.: Но Иисус, услышав это, ответил ему: Не бойся, только веруй, оживет. — Пер.). Пришед же в дом, не позволил войти никому, кроме Петра, Иоанна и Иакова, и отца девицы, и матери. Все плакали и рыдали о ней. Но Он сказал: не плачьте; она не умерла, но спит. И смеялись над Ним, зная, что она умерла. Он же… взяв ее за руку, говорит ей: «талифа куми», что значит: «девица! встань». И возвратился дух ее; она тотчас встала, и Он велел дать ей есть. Видевшие пришли в великое изумление (Лк. 8, 49–54; Мк. 5, 41; Лк. 8,55; Мк. 5,42).

Кто Сей, что и мертвым повелевает воскресать? Это Тот же Самый, Кто и бесам приказывал выходить из людей душевнобольных. Тот Самый, что и ревущей буре повелел умолкнуть, и ветрам — утихомириться, и бесплодной смоковнице — иссохнуть; и стало так. Тот, Кто и слепым отдавал приказ: Прозри! — и они начинали видеть; и к прокаженным глаголал с властью: Очистись! — и становились они чистыми. Изгоняющий бесов, Повелевающий природой, Врачующий недужных — теперь являет Себя еще и Воскрешающим мертвых. Прикосновением и словом воскрешает Он умершую девочку — так же легко, как без всякого труда исцелял Он больных от всякого недуга. Ведь для Него все достижимо и все просто. То, что кажется людям невозможным — для Него возможно; и то, что людям трудно — для Него легко. Творит Он дела досточудные так просто и свободно, как легко дышит: без напряжения, без устали, без измождения.

Человечество настолько обессилело от демонических прилогов и внушений, от бесовской одержимости, что люди уверовали в абсолютное могущество зла и в немощь добра. Спаситель мiра снизошел на землю, чтобы возвратить людям веру в добро, в совершенное всемогущество всякого блага и в триумфальную победу добра над злом: Бога над сатаной, здоровья над болезнью, жизни над смертью, веры в добро над верой в зло; а равно и помочь духу возобладать над материей, над веществом, а человеку — над природой.

Когда Господь сказал: Не плачьте, девица не умерла — над Ним стали насмехаться. Конечно, считали, что Он не в Себе. Как это твердит Он, что девица не умерла, если все они знают, что она скончалась. Все один за другим входили в комнату, где лежало ее мертвое тело, и собственными руками касались ее хладного чела и застывших пальцев. Для них всех смерть была самодержавной госпожой, над которой не было иного властителя. Хотя [и] читали они (или слушали) слова Господни, изреченные чрез пророков: Я имею власть жизни и смерти (ср.: Прем. 16, 13); и паки другие: Я умерщвляю и [Я] оживляю (Втор. 32,39) — [говорит Господь]. Мрачной бесовской силе удалось вытравить эти Божии слова из разума и памяти людей, причем [именно] тех людей, которые [так] кичились и над– мевались своим Богом перед язычниками. Посему и ухмылялись они, услышав слова Иисуса, зная, [как им казалось, наверняка,] что девица умерла. Но когда Иисус коснулся умершей и повелел ей: Талифа куми! — девица встала, а все эти насмешники пришли в крайнее изумление.

[Крайнее изумление при виде] великого чуда! В чем [величие] чуда, явленного Иисусом? В превосходстве жизни над смертью. А в чем тогда [своего рода] «античудо», в которое люди дотоле веровали? Именно в их слепом убеждении, что смерть сильнее жизни. В самом деле, всякий человеческий антипод чуда несопоставимо хуже любого чуда Божия. Ведь в этом антиподе содержится вера в абсолютное могущество зла над добром, а также смерти над жизнью. Чудо же означает веру в превосходство добра над злом, а равно и жизни над смертью.

Второе чудо воскрешения мертвеца имело место в городке Наин под Фавором. О нем божественный Лука извещает нас такими словами:

После сего Иисус пошел в город, называемый Наин; и с Ним шли многие из учеников Его и множество народа. Когда же Он приблизился к городским воротам, тут выносили умершего, единственного сына у матери, а она была вдова; и много народа шло с нею из города. Увидев ее, Господь сжалился над нею и сказал ей: не плачь. И, подошед, прикоснулся к одру; несшие остановились, и Он сказал: юноша! тебе говорю, встань! Мертвый, поднявшись, сел и стал говорить; и отдал его Иисус матери его. И всех объял страх, и славили Бога, говоря: великий пророк восстал между нами, и Бог посетил народ Свой. Такое мнение о Нем распространилось по всей Иудее и по всей окрестности (Лк. 7,11–17).

Прежде всего, Феодул, обрати (букв:, задержи, — Ред.) внимание на сии слова: Господь сжалился над нею. Пожалел Иисус вдовицу, оплакивавшую своего единственного сына, свое незабвенное утешение. Не слышали мы, чтобы индийские факиры совершили некое чудо из сострадания к людям. Не поступали так ни египетские маги, ни дельфийские пифии. Но все, что они сделали, все это удалось им учинить с помощью черной магии, то есть при содействии ограниченной силы бесовской — и то [лишь] либо корысти ради либо ради славы от людей. Какая громадная разница между ними и Христом Человеколюбцем, творившим толикие Божественные чудеса из сострадания и любви к людям!

Далее, видим, что Иисус коснулся рукой не самого умершего юноши, а лишь его одра и после этого молвил слово. Итак, налицо опосредованное прикосновение и слово. И мертвец ожил.

А вот и третий эпизод, где прикосновения — ни прямого, ни косвенного — нет вообще, но действует только слово.

И по сей день если из Иерусалима отправиться на мулах через Елеонскую гору, то через два часа доберешься до селения Вифания. Там и ныне показывают место, где стоял дом Лазаря Четверодневного, названного так потому, что четыре дня лежал он мертвым в могиле. Этот Лазарь был другом Иисуса, а его сёстры, Марфа и Мария, служили Господу, когда бы ни наведался Он к ним по пути.

Однажды, едва только Иисус оставил Иудею и отправился в Галилею, узнал Он, что Его друг Лазарь болен. Прозрел Он это духом Своим и сказал ученикам: Эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится чрез нее Сын Божий (Ин. 11,4). Ибо знал Он обо всем, что произойдет. Впрочем, возвратился не сразу, а остался в Галилее еще на два дня, ожидая, чтобы Лазарь умер и чтобы — пока [не] прибудет Он в Вифанию, на могилу почившего — прошло четверо суток со дня его кончины.

В Вифании встретила Его Марфа и сказала Ему: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Иисус ответил ей: Воскреснет брат твой.

Марфа: Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день (Сему должна была научиться она ранее от Самого Иисуса).

Иисус: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет (в серб.: если и умрет, будет жить. — Пер.).

Затем и Мария повторила слова Марфы: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.

И зарыдала Мария. Заплакали все присутствующие. Тогда и Сам Господь не удержался от слез.

Иисус прослезился.

И пришли [все] на гробницу Лазаря. Это была пещера, вход в которую закрывала каменная плита. Ведь на Востоке многие пещеры служат местом погребения усопших.

Тогда Иисус сказал: Отнимите камень.

Марфа: Господи! уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе.

Иисус же ответил ей: Не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?

Когда отвалили камень, Иисус возвел очи к небу и произнес: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня.

Из этого видно, что Иисус перед этим сотворил тайную молитву к Своему Небесному Отцу, посредством которой Ему была удостоверена бесспорность согласия Отца с волей Сына и в этом деле.

Засим Иисус окликнул Лазаря — воззвал к нему громким голосом: Лазарь! иди вон!

И вышел умерший, обвитый порукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком.

Тогда Иисус сказал: Развяжите его, пусть идет.

И стало так.

Тогда многие из Иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в Него.

Как видишь, Феодул, в данном случае нет прикосновения, как в двух предыдущих. Не притрагивался Иисус ни к могильной плите, ни к мертвому Лазарю, но лишь громко воззвал: Лазарь! иди вон! И четверодневный мертвец, уже начавший разлагаться и смердеть, ожил, встал и вышел из гроба. Слово, одно только Христово слово, без прикосновений, производит неслыханное чудо, притом и в этом эпизоде, как и всегда, быстро и легко.

Сестра засвидетельствовала о своем умершем брате, что он уже смердит. Господи, — сказал Марфа, — уже смердит; ибо четыре дня, как он умер. Не легко сестре, любящей своего брата, произнести эти слова, даже если не ведомо ей, сколько там зловония. Впрочем, здесь — вероятно, по Божию Промыслу — именно сестра выступает свидетельницей [сего чуда]. Ведь если [даже] для нее смердит тело ее брата, то какой смрад [тогда] должны чувствовать все остальные? Значит, свидетельство Лазаревой сестры, Марфы, имеет первостепенную важность. Христос воскресил Лазаря не как дочь Наира, то есть [не] в тот же день, когда она и умерла, и не как еще не погребенного сына наинской вдовицы, то есть [не] на другой день, а как мертвеца, который в могиле начал тлеть, распространяя резкий трупный запах. Ведь если бы люди неверующие осмелились сказать о тех первых двух случаях, что там, по–видимому, речь шла не о смерти, а об обмороке (будто обморок — это нечто другое, а не смерть), то в этом, третьем, случае должны умолкнуть всякие [язвительные] уста, уступив место вере в грандиозное могущество Сына Божия и Мессии.

Что это за могущество? Это абсолютная сила владычества добра над злом, веры в свет над верой в тьму, а превыше всего — сила превосходства жизни над смертью.

Иисус, воскрешающий мертвых! Какого другого Мессию хотят и чают иудеи? Такого ли, кто создаст земное царство Израиля площадью в сто тысяч квадратных километров? Да ведь это способен сделать и какой–нибудь Бар Кохба, и Варавва, и Ротшильд. В каждом столетии можно отыскать подобного «мессию» в доме Израилевом. Однако всякое государство, учрежденное «мессией», будет скоротечным и мимолетным, как и древние царства Саула и Соломона, Ровоама и Манассии. И что тогда? Тогда придется им ожидать нового «мессию», каждый раз все нового и нового, чем и заняты помраченные [умом и сердцем] евреи до сего дня. Однако истинный Мессия — только один, один [и] навсегда, без повторения. Мессия — Тот, Кто способен сделать для всего человеческого рода гораздо больше, чем сделали для своего малого народа в крохотной иудейской стране [и] Саул, и Соломон, и Ровоам, и Манассия, и Варавва, и Бар Кохба. Что маргинальные повстанцы в сравнении с великим завоевателем мiра, то суть все — такие же мелкие и смеха достойные еврейские «мессии» — перед лицом Мессии подлинного, воскрешающего мертвых.

Способный победить смерть может одолеть и все прочее зло в мiре.

Кто в состоянии свершить величайшее, Тот поистине силен сделать и все остальное, малое, незначительное и второстепенное. Однако зрение Израиля [было] омрачено преступлением, совершенным над истинным, [великим] Мессией, поэтому израильтяне вплоть до сего дня чают «мессию» малого: тирана и насильника, под стать Бар Кохбе или Варавве, чтобы создал он им крошечное государство в Палестине, которое просуществует [каких–нибудь] полстолетия и [затем] погибнет, как сокрушилось некогда и царство Саула.

Не замечают они — видит Бог — какое чудо сотворил через них Господь. Не хвалятся подлинным Мессией, Владыкой жизни и смерти, Мессией нетленным, бессмертным и непобедимым, явившимся у них в Назарете и Иерусалиме. Отвергли Они Его и убили. Преступника [и злодея] Варавву поставили выше Него. Поэтому преступники [и злодеи] — их идеал и доселе. А мы, [бывшие] некогда язычник[ам]и, приняли и признали настоящего Мессию, всечеловеческого и единственного. Его, воскрешающего мертвых, славим мы и чествуем хвалами ныне и во век века.