Происхождение философии Фехнера столь же своеобразно, как и самое её содержание. Раскрыть её идейную генеалогию было бы делом весьма затруднительным и, строго говоря, невозможным. Её источники во всяком случае не в прочитанных им книгах, а лишь в интимных сторонах всего его духовного развития и, по- видимому, наиболее в тех думах и чувствах, которые он пережил в трехлетний период своей тяжелой болезни. Его философия, по его собственному выражению, зародилась «не у письменного стола». Фехнер никогда не был приверженцем какой–либо школы или направления и ни от кого из современных или ранее живших философов не испытал значительных идейных влияний. Правда, 19-летним юношей он был глубоко увлечен натурфилософией шеллингианца Окена. Но если принять во внимание, что после этого Фехнер более 20 лет занимался почти исключительно экспериментальной физикой и именно в этой области прежде всего приобрел себе почетное имя, что его первые работы по философии не только не обнаруживают в нем шеллингианца, но даже явное отрицание присущего Шеллингу и другим представителям германского идеализма метода философствования, то мы вправе будем считать это увлечение шеллингианством лишь кратковременным и не имеющим существенного значения эпизодом. Вообще Фехнер представляет редкий пример философской самобытности и самостоятельности. Его философское самоопределение сказывается уже в том, что его вступление на путь философской деятельности произошло при условиях весьма неблагоприятных, из которых едва ли не самым серьезным было получение им в 1834 г. кафедры ординарного профессора физики в Лейпцигском университете. Очевидно, что эта должность при обычных условиях должна была бы отвлечь все силы и интересы Фехнера совсем на другую сторону. Если этого в действительности не случилось, то причиной превращения уже составившего себе известность физика в еще более выдающегося метафизика была несомненно не только болезнь глаз, которая лишь временно лишила его зрения, но также и что–то другое. Это другое нельзя не видеть прежде всего в глубокой религиозности Фехнера, унаследованной им от пасторских семей отца и деда. Однако, с этой религиозностью соединялась еще одна особенность Фехнера, обусловившая его первоначальное избрание профессии сначала медика, а затем физика. Фехнер был в гораздо большей степени рационалистом, чем человеком веры. Во всяком случае его вера требовала себе восполнения в научном знании и притом знании, опирающемся на конкретный опыт. В Фехнере весьма разительно проявилось столь характерное для протестантизма сочетание религии и чистого знания. Однако, обыкновенно это сочетание приводило лишь к совмещению в одном лице религиозности и научности, самое же миросозерцание или носило при этом явственно дуалистический характер отдельных самостоятельных областей веры и знания, или представляло некоторую гипертрофию одной из этих областей за счет другой. Характерные примеры протестантской философии в этом именно смысле дали Кант и Шлейермахер. И именно по отношению к ним подчеркивается полное своеобразие Фехнера, органически связавшего в своем миросозерцании наиболее противившиеся рационализированию религиозные идеи с методами и строем мысли чистого естествоиспытателя и выдающегося экспериментатора. И христианство, приверженцем которого являлся Фехнер в своей философии, не только не сузилось в его истолковании в своем наиболее мистическом содержании и супранатурализме, как это случилось у Канта и Шлейермахера, но даже расширилось принятием некоторых сторон религий древнего мира, ошибочно отсеченных, по мнению Фехнера, христианской теологией из боязни религиозного плюрализма. Фехнер, как это показывает уже одно заглавие его основного философского сочинения, «Зендавеста», чувствовал глубокое родство с религиозной мудростью седой старины, понимавшей все существующее внутренне живым и одушевленным, находившей между Богом и людьми множество переходных ступеней. И в реабилитации этой мудрости перед лицом современной науки, вернее, в победе её над научным суеверием, утверждавшим всемирное владычество механизма, и состоял тот переход философской мысли от «Nachtansicht» к «Tagesansicht», в наступление которого Фехнер так твердо верил. В этом оживлении древних религиозных верований Фехнер был до известной степени близок современной ему и даже новейшей теософии. Однако, и по отношению к этому течению миросозерцание Фехнера обнаруживает весьма глубокое различие. В то время как теософия его старшего современника Баадера имела своим питающим источником известную теософскую традицию через Бёме и С. Мартена, Фехнер был совершенно свободен от таких влияний, и если он даже и приобрёл такие взгляды, которые можно было бы отнести к области теософии и оккультизма, то совершенно самостоятельно, путем собственного размышления. Вообще ум Фехнера был органически чужд теософически оккультным «тайнам», о которых можно говорить лишь загадочно туманным языком авгуров. Этот навыкший к математическим расчетам и экспериментальной проверке профессор физики ко всему подходил, пользуясь аналогиями и данными естествознания, имея лишь перед собою более широкий и свободный от множества научных предрассудков горизонт. В этом отношении он не делал исключения даже и по отношению к религиозным вопросам, твердо уверенный, что разум, религиозная истина и конкретный опыт никогда не могут столкнуться друг с другом в непримиримом противоречии и что все мнимые противоречия имеют обыкновенно свое объяснение или в неправильном мышлении, или одностороннем и неправильно истолкованном наблюдении. Однако, не эксперимент, конечно, а лишь опыт и наблюдение в самом широком смысле слова могли давать опору для религиозных идей Фехнера. Фехнер был глубоко убежден, что при всём своеобразии различных областей бытия между всеми ими есть известное подобие, дающее возможность путем аналогий, учитывающих сходство и различие, если не доказывать религиозные истины, то делать их разумно понятными и наиболее вероятными. В результате мы имеем в лице Фехнера весьма своеобразного религиозного мыслителя, развившего свое религиозное мировоззрение не из чистой мысли и не по авторитету религиозного предания, а индуктивным методом, пользуясь всем содержанием обычного опыта, протекающего в категориях пространства и времени. Всей своей философией Фехнер как бы воочию показал, что то преодоление метафизики и теологии, которое совершено было Кантом, предусмотрело далеко не все пути и способы метафизического знания и прошло мимо каких–то неиспользованных или мало использованных возможностей обоснования метафизических идей. Быть может в этом заключается и достаточное оправдание того, что сам Фехнер прошел, так сказать, мимо Канта, а равно мимо всех тех гносеологических вопросов и теорий, которые были подняты «Критикой чистого разума». Фехнер никогда не утверждал в человеческом сознаниипо понятиюнеуничтожимой субстанции, не выводилиз понятияеё бессмертия, не разрешал путем чистой мысли формулированных Кантом антиномий и потому имел бы полное право сказать, что тенета, закинутые Кантом на всех метафизиков истории, его просто не коснулись. Мудрено ли после этого, что и он не обратил на них достаточного внимания? Лишь для деспотической метафизики старых времен, развивавшей свои доказательства more geometrico, могли иметь силу столь же деспотические ограничения Канта. Но Фехнер никогда не видел в своей философии общеобязательных выводов из чистых понятий и признавал ее лишь наиболее вероятной, индуктивно построенной философской гипотезой. Такие скромные притязания метафизической мысли Фехнера по праву ставили ее не только вне запретов Канта, но даже и вне всяких споров об их действительной обоснованности. Так на самом деле и было. Фехнер вовсе не был гносеологом в том смысле, какой получил этот термин в его время. В этом отношении Фехнер, живший в период порожденного Кантом идеализма, последующего материализма и, наконец, позднейшего истолкования Канта так называемыми неокантианцами, был до чрезвычайности чужд духу своего времени и в известном смысле вне историчен. И дух времени отплатил ему таким же игнорированием. «Бедные мои книги» — жалуется 78-летний Фехнер, — «бедные книги, говорившие о душе звезд и растений; получившие трепку от материалистов с одного, от идеалистов с другого конца, естествоиспытателями с покачиванием головы навсегда отстраненные, в торговле сбытые за бесценок, наконец–то вы уже отстрадали, превратившись в макулатуру»[39]. Вообще если бы не интерес Фехнера к психофизическим исследованиям ощущений, натолкнувший его на открытие обобщения, известного под названием «психофизического закона Фехнера», — кто знает, достигло ли бы его имя нашего слуха столь же звучным, каким оно является в наши дни. Однако, эта известность Фехнера и теперь еще является до чрезвычайности односторонней и обидной для столь широкой и многосторонней деятельности философа. И если его психофизический закон попал даже в гимназические учебники психологии, то Фехнер, как философ и религиозный мыслитель, игнорируется и в наши дни и стоит во всяком случае совершенно в стороне от фарватера философской мысли. Однако, всякий знакомившийся с сочинениями Фехнера может быть спокоен за судьбу его философии. Слишком глубоко проник Фехнер в область вечных истин, не боящихся несправедливости истории. Многие центральные идеи его философии уже проникли в современную мысль и заняли в ней прочное положение, например, понятие индивидуальной причинности. Правда, они явились как своего рода новинки, без ясного сознания о том, что эти же самые идеи, в наше время с трудом пробивающие себе путь под грудой философских предрассудков, были высказаны Фехнером в свободной и вполне развитой форме. Впрочем, и о самом Фехнере начинают вспоминать. И если современность не могла ему простить того, что он не очень внимательно к ней прислушивался, то надо надеяться, что будущие поколения воскресят память о том, кто осмеливался, вопреки всем господствующим течениям, призывать к жизни горделиво отвергнутые и, однако, никем по существу не опровергнутые верования о высшем сознании планет и небесных светил. Некоторую надежду на это дают последние переиздания его главных трудов «Нанна» и «Зендавеста», предпринятые Лассвицем, который вместе с Вундтом и Паульсеном, быть может, наиболее способствовал тому, чтобы Фехнера, как философа, не совсем уже забыли[40].