Попробуем раскрыть смысл такого общемирового «теперь». Прежде всего надо уяснить, что вообще надо разуметь под словом «теперь». Возьмем вопрос в наиболее упрощенной форме.

Что значит «теперь» для какого–нибудь единичного сознания? Ничего другого, как наличность настоящего. «Теперь» это предстоящая действительность в отличие от недействительного прошлого и будущего. «Теперь» для многих сознаний, например, для людей, находящихся в одной комнате, есть, конечно, то же их настоящее и притом,общееи в этом смысле однозначное настоящее. Общность настоящего для многих сознаний может быть дана в различных содержаниях, как внешней чувственно воспринимаемой, так и внутренней душевной действительности. В аудитории, наполненной многочисленными слушателями, каждое слово лектора, воспринимаемое в качестве произносимого «теперь», совпадает в этой значимости для всех слушателей. Нет никаких оснований думать, что для некоторых оно уже давно прозвучало, для других недавно, а для третьих звучит «теперь». Если бы не было этой однозначности настоящего, солдаты не могли бы разом, по команде проделывать один и тот же артикул, музыканты по взмаху палочки дирижера разом начинать оркестровое исполнение, вообще толпа не могла бы одновременно реагировать на то или иное внешнее событие.

Именно все эти факты однозначности временны́х положений для множества сознаний, и главным образом однозначности «теперь», дают право заключать, что течение времени есть нечто объективное, что переходы настоящего в прошлое и в будущее не представляют какие–то произвольные или субъективные значимости в пределах отдельных сознаний, но властвуют над всеми видами действительности. Возникает естественная и подтверждаемая многочисленными фактами уверенность, что все бытие претерпевает какое–то общее для него «теперь». Правда, это «теперь» многоразлично в том смысле, что для одних элементов бытия оно протягивается очень длительно и, так сказать, стоит на месте, для других непрестанно меняется в своем содержании. Ближайшее прошлое и будущее камня, как восприятия, почти однозначно с его «теперь», но каждое «теперь» соловьиной трели или вращающегося колеса едва уловимо в своем непрестанно меняющемся содержании. Но все эти неодинаковые диапазоны «теперь» различных отрывков действительности словно концентрическими кругами окружают некоторое общее «теперь», для некоторых событий почти точечное. Это общее точечное «теперь» констатируется именно в быстротекучих процессах изменений опять–таки как однозначное для всех сознаний. Однако, установка и проверка однозначности этого «теперь» по мере расширения пространственных границ наблюдения все более и более осложняется. Еще жители города, например, Петрограда, могут обнаружить однозначность своего «теперь» на совпадающем в своей действительности восприятии пушечного выстрела в 12 часов дня. Но жители разных городов могут эту однозначность лишь представлять, понимать, а не воспринимать непосредственно. Она устанавливается для них географически и астрономически. До появления принципа относительности можно было говорить, если не об однозначности восприятия такого общего «теперь», то, во всяком случае, о его физической установке или мыслимости такой установки в общемировом масштабе. С точки зрения старой механики необходимо было бы лишь принять в расчет все расстояния, разделяющие различные пункты мировой системы, а также те движения, которые они претерпевают. С точки зрения новой механики, видоизмененной согласно принципу относительности, нам говорят, что это невозможно. Невозможно потому, что поскольку в мире нельзя найти состояния абсолютной неподвижности, нельзя установить и абсолютного движения. Процессы передач света происходят в движущихся системах совершенно так же, как и в относительно покоящихся. При таких условиях сравнение течения времен на различно движущихся системах приводят к различным показаниям, которые не могут быть сведены к какому–либо общему значению. Времена на таких системах текут различно, и говорить об однозначном моменте времени, в частности настоящем, это значит говорить о чем–то не имеющем ни практического, ни теоретического смысла. И, однако, во всех этих утверждениях современной физики вопрос об общемировой одновременности, в частности одновременности «теперь», решается на почве весьма условных соображений. Основной порок всех этих физически и математически неопровержимых утверждений тот, что в них ставится вопрос не о времени, как свойстве бытия, а лишь о способе установки и измерения временны́х положений через посредство движения. Пусть для такой установки нет никаких способов и даже вопрос об однозначности такой установки для различно движущихся систем не имеет физического смысла. Но из этого вовсе не следует, что представление о такой общемировой одновременности не имеет более общего смысла и именно такого, в котором измеряемость и установка просто не играет никакой роли и вовсе не требуется. Изменения бытия, которые именно и образуют природу времени, состоят ведь вовсе не из одних движений в пространстве. И образ времени в виде движения есть не только одна из частных его иллюстраций, но именно иллюстрация, наиболее искажающая его природу.

Для философии время прежде всего есть изменяемость сознаний. И однозначность этих изменений в смысле общности «теперь» и общности переходов его в прошедшее и есть его однозначность. Мы утверждаем, что общемировое «теперь» может и должно мыслиться совершенно так же, как в пределах комнаты, площади, города. Разница лишь в том, что в пределах малых пространств однозначность переживания «теперь» устанавливается общностью наполняющих общее настоящее восприятий. На больших пространствах такая установка производится косвенно, а на различно движущихся системах совершенно неосуществима. Но такая однозначность вполне допустима и мыслима при некотором предполагаемом условии. Это условие состоит в том, чего физикав своих пределахвполне законно не может допустить, а именнов мысленном разрыве между временем и пространством.

Когда мы думаем о некотором общем «теперь» для нас, живущих в Петрограде и для жителей Москвы, то это не значит ничего другого, как то, что если бы мы взаимно могли как–либо преодолеть расстояние, отделяющее эти два города, и взаимно заглянуть в наши квартиры, общественные собрания и т. п., то наши восприятия настоящего совпали бы в своих объективных содержаниях; мы увидели бы и услышали то же самое в качестве происходящего «теперь». И что это совпадение было бы в этом можно косвенно убедиться разнообразными способами, начиная от телеграфного или телефонного сношения, так сказать аннулирующего это расстояние, и кончая астрономической сверкой часов. В мысли об общемировом теперь нет никакойпринципиальнойразницы с приведенными примерами, так как в этой мысли пространства именно аннулируются. Разница только в том, чтоустановитьэто возможное тожество настоящего каким- либо способом нет никакой возможности. Теория относительности говорит большее, — не только нет возможности фактической, но и теоретически нельзя себе представить такую установку, потому что световые сигналы, которые только и могли бы послужить для этой цели, на больших расстояниях и на системах, движущихся с большими относительными скоростями, дали бы нам картину различной текучести времен. Общая мера времени при таких условия так сказать, потерялась бы. Строго говоря, она теряется и на малых расстояниях, строго говоря, даже в пределах одной комнаты. Здесь только разница между большими величинами и величинами бесконечно малыми. Итак, именно значимость расстояний дляустановокиизмеряемостивременны́х положений приводит время и пространство в физике в неразрывную связь, позволяет их вводить в физико–математические расчеты, как вполне равноправные и взаимно обуславливающие координаты. Для физики, как науки об измерениях и, так сказать, неудержимо стремящейся превратиться в одно сплошное измерение, эта связь времени и пространства принципиальна и неразрывна. Не то в философии, как науке о мире в его онтологических основах. Здесь не только можно, но и должно освободиться от такой условной и частной точки зрения на действительность sub specie mensionis.Должнопотому, что философия должна же, наконец, ясно и отчетливо определить чувственный опыт (мир ощущений) лишьчастнойиусловнойобластью опыта вообще. Только эта область и подлежит измерению, ко всему же остальному измеряемость и вообще категория количества не применимы. Но тогда теряются уже и всякие основания считать связь между пространством и временем неразрывной. По существу, время и пространство являются формами опыта даже и в сфере чувственного лишь совпадающими, а не связанными неразрывно. О их разъединенности свидетельствует уже то, что они обладают разной степенью общности. Духовный опыт сознания связан с пространством лишь тем, что он черпает свой материал отчасти из опыта чувственного. Но по мере переработки этого материала в реальность чувств, мысли и воли пространственность все более и более выпадает. Взаимодействие пространственного и временного несомненно. Но мало ли что взаимодействует друг с другом и все же может существовать и мыслиться отъединенно. Физика ставит предел преодоления пространства в скорости света. Но философия этого предела вправе не принять, как нечто навязанное из частной сферы бытия. Все это проводит нас к заключению, что представление о некотором общемировом «теперь», возникающее на почве, так сказать, отмысливания пространства от времени, не есть что–либо, не имеющее никакого смысла. Смысл такого представленияпринципиальнотот же, что и представления о некотором общем теперь для людей, сидящих в одной комнате. Предполагая, что в то время, как мы здесь на земле рассуждаем о времени, какое–нибудь сознательное существо, обитающее в системе Сириуса, думает о том же предмете, мы по существу не делаем ничего иного, как мысленно преодолеваем пространство, представляем жителя системы Сириуса имеющим возможность взглянуть на ту же часовую стрелку, на которую смотрим мы.

Все такие представления могут быть сколько угодно фантастичными в своем частном содержании, но самая мысль о временно́й однозначности, о возможном совпадении временны́х содержаний настоящего, разделенного лишь пространственно, настолько же естественна и обоснована, как и мысль о том, что делается в настоящую минуту во всех этажах того дома, в котором мы живем. Для философии принципиального различия этих двух случаев одновременности не существует. Такое различие возникает только в физике, рассматривающей время–изменяемость под частным углом измеряемости его через движение.

Может показаться, что принцип относительности содержит некоторые положения все же роковые и для проблемы, взятой в общефилософском масштабе. Таким положением может быть признано то, что время течет не с одинаковой скоростью на материальных системах, движущихся с разными относительными скоростями. Но надо лишь обратить внимание на особый смысл этого утверждения, чтобы убедиться в том, что и оно имеет лишь весьма условное значение. Из принципа относительности вытекает, что время на движущейся системе течет медленнее, чем на относительно покоящейся. Что значит эта неодинаковость течения времени? Если бы эту неодинаковость можно было бы понимать так, что в то время, как на одной системе хлебное зерно развивается в колос в течение 3-х месяцев, на другой тот же процесс совершается в пять минут, то такие выводы действительно были бы роковыми и для общего онтологического смысла времени. Но данные физики на такие выводы не уполномачивают и их не требуют. Смысл неодинаковости течения времен здесь совершенно иной. Он заключается в том, что время на покоящейся системе,измеряемое по способу световых сигналов с другойис точки зрения именно движущейся, оказалось бы текущим быстрее. Но эта разница не есть, разница самого течения времени, а лишь разница этого течения поспособу измеряемости его с другой движущейся системы. Эта разница имеет опять–такиизмерительно–инструментальный характер, поскольку к составу этой инструментальности можно отнести не только часы, но и лучи света, проходящие пространство и сигнализирующие положение часовых стрелок с одной системы на другую. Все своеобразие принципа относительности именно в том и состоит, что он обнаружил дотоле скрытую особенность этого мирового «инструмента» — светового лучане увеличивать свою скорость от прибавки к ней скорости той системы, с которойон излучается.

Ведь, в конце концов, это есть особенность именноэнергии света, как носителя скорости, а даже не самой скорости в общем смысле. Ведь не значит же это в самом деле, что 5+2=5. Принцип относительности ведь не означает же ниспровержение арифметики. Арифметические слагаемые выпадают только в процессе сложения скоростей, благодаря лишь каким–то странным особенностям движущихся мировых механизмов, вернее одного — светового луча. И время, так сказать, деформируется лишь в процессе этих измерительных подсчетов. Но понятие времени может сохраняться в своем общем смысле столь же непоколебленным, как не поколеблена общая значимость числовой системы, из–за того, что 300.000 килом. в секунду есть скорость от прибавки слагаемых не увеличивающаяся.

Наше отношение к происшедшему в физике перевороту может показаться слишком упрощенным. Выражаясь юридическим термином, оно представляет просто «отвод» всех выводов этой теории, касающихся времени. Но при рассмотрении вопроса с философской точки зрения именно и должно быть предъявлено требование такого «отвода», поскольку в теории относительности проблема времени превращается в проблему движения, а движение не есть время.

Из сказанного не следует, что этим отводом отношение философской мысли к основам новой механики исчерпывается. Несомненно, выводы этой теории могут подлежать и некоторому философскому истолкованию, однако, лишь в той ее специальной области, которая именуется натурфилософией. Однако, в ней эта проблема предстала бы в совершенно иной форме, а именно, в форме проблемыматериииэнергиипонимаемых однозначно или неоднозначно. В сущности, ведь все выводы теории относительности имеют такую, не всегда высказываемую, но несомненно подразумеваемую формулировку: «известная нам эмпирически материя так устроена», что и т. д. и т. д. Вот это выражение «материя так устроена» во всей полноте его эмпирического, содержания и подлежит натурфилософскому истолкованию, а вовсе не время.

Таким образом, не простая непривычка мешает видеть в теории относительности переворот в «миросозерцании», если миросозерцание понимать философски. И её притязания на изменение общего смысла времени совсем не аналогичны требованию космографии признать существование антиподов. Если относительность верха и низа уясняется с расширением космографического горизонта, то именно с расширением миросозерцания из физического в философское уясняется измерительная условность и относительность новой теориифизического«времени».