Мы обратимся теперь к различным способам философского преодоления времени. Наиболее полное философское освобождение от времени заключается в той теории, которая признает его только формой, созерцающей способность познающего субъекта, т. е. в теории Канта. Несмотря на всю авторитетность гносеологии Канта, мы считаем именно его взгляд на время наименее требующим обсуждения, — до того он произволен и лишен каких–либо обоснований. Даже признав условно общую теорию априоризма Канта, остается все же совершенно неподтвержденной необходимость включить время в состав априорных форм. В отношении пространства это несомненно имеет свое основание в существовании геометрии. Но время, взятое само по себе, совершенно не может служить основанием какой–либо научной аподиктичности. Кант, как известно, видит во времени такую же априорную основу для арифметики, какою пространство является для геометрии. Но на самом деле связь времени с арифметикой весьма косвенная и во всяком случае не относящаяся к самому существу каких бы то ни было понятий о количестве. Время есть лишь удобная форма для раскрытияпорядковогозначения количеств. Психологически без этого раскрытия не обойтись. И усвоение чисел через их порядковый смысл есть, конечно, необходимый дидактический прием при обучении арифметике. Но логически все же не время, а то же пространство, является истинной основой всей строгости количественных отношений. Арифметика через форму времени есть все же лишь психологически неизбежная иллюстрация арифметики в стихии пространственной раздробленности явлений. Наиболее произвольны и бездоказательны те суждения Канта о времени, в которых он проводит ту мысль, что именно время–то и мешает нам стать лицом к лицу, с вещью в себе, в сфере, внутреннего опыта. Эти суждения в утомительных повторениях находятся во многих местах трансцендентальной аналитики и диалектики. Здесь время выступает у Канта в роли как бы какой–то искажающей призмы, через которую мы рассматриваем наше собственное душевное содержание и наше «я». По Канту выходит так, что как будто при самом рождении какая–то насильственная рука вставляет в процесс нашей внешней и внутренней интуиции какие–то предательские «очки», искажающие до неузнаваемости образ того, что через них рассматривается. Эти «очки» и есть время. Они–то, главным образом, и превращают наше «я», как ноумен, в какой- то презренный феномен. Замечательнее всего то, что эти «очки–время» не только портят и, так сказать, искажают образ зримой через них вещи в себе. Это было бы еще полбеды. Хоть что–нибудь из вещи в себе все же проникало бы в содержание нашего познания. Нет, они не оставляют от созерцаемого через них предмета никаких следов. По Канту выходит, что мы безнадежно замкнуты в круг феноменальности даже и тогда, когда мы обращаемся к внутреннему опыту. И эта роковая замкнутость совершается именно через время. Положительно не было в истории философии теории времени более произвольной и неправдоподобной, чем Канта. И тем не менее она пользовалась авторитетом и даже влиянием на последующее развитие философской мысли. Это можно объяснить не только гипнозом изобретательского гения Канта (гений изобретения, заметим кстати, не имеет ничего общего с гением истины), но и той онтологической истиной, которая включена в теорию Канта об интеллигибельном и эмпирическом характере, теорию, имеющую весьма тесную связь с его взглядом на время. В самом деле, нет положительно, никаких оснований видеть во времени только познавательную форму, мешающую рассмотреть истинное бытие вещи в себе. Время, т. е. изменение, есть не какая–то внешняя бытию форма, словно накладываемая на бытие извне со стороны познавательной способности, но именно свойство самого бытия, его онтологический modus или атрибут. Но вполне возможно посмотреть на дело- так, что время есть не универсальный modus бытия, а лишь частный, присущий тому опыту и действительности, который находится в человеческом кругозоре. Вполне возможно и даже должно подумать о том, что не все бытие временно и изменчиво или во всяком случае временно не так, как временен опыт, а как–то по–иному. В этой онтологической вариации понятие времени, как препятствия, мешающего познать истинную природу вещей, получает уже существенно иной смысл, а именно смысл не гносеологической формы, а своеобразной онтологической формы сознания. Если время есть лишь частный modus бытия, то, конечно, познание мира в его временной только основе не есть полное и в этом смысле не вполне истинное. Подчеркиваю, что эта неистинность совершенно иного рода, чем та, о которой говорит Кант. Время вовсе не есть какое–либо препятствие к познанию вещи в себе и всякое временное бытие временно именнов себе, а вовсе не по внешнему ему способу рассмотрения через время. Поэтому и эмпирический характер должен быть признан самой настоящей вещью в себе. Но вполне законно мыслить, что наше эмпирическое «я» в каких–то отношениях не исчерпывает его подлинной природы и, в частности, в отношении времени, что в ней есть нечто и вневременное или во всяком случае как–то преодолевающее время. Этот онтологический смысл понятия вневременности несомненно просвечивает в учении Канта об интеллигибельном характере и составляет единственную ценную сторону его учения. И именно этот смысл наиболее овладевает мыслью продолжателей Канта, оттесняя постепенно гносеологическую сторону его учения. Прежде всего это, конечно, заметно в философии Шопенгауэра.