Смерть Христова была истинной столь же, сколько и Его человечество: Евр. 2,14–15 («как дети причастны плоти и крови, так и Он также воспринял оные, дабы смертью лишить имеющего силу смерти, т. е. диавола»). Эта человеческая смерть не могла, конечно, коснуться Божеского естества самого Начальника жизни, ибо Бог не может умереть. Однако Он может «смирить Себя, быв послушным даже до смерти и смерти крестной» (Флп. 2,8). Смерть Богочеловека поэтому должна быть понята с Божественной стороны как предельный акт кенозиса Божества, принятый вместе с вочеловечением. Бог мог истощить Себя, как бы депотенциализироваться в Боговоплощении. Он мог смириться до усвоения Себе масштабов человеческой жизни в ее ограниченности, подвергаясь законам немощной жизни тела. Но кенозис в пределе своем, чтобы исчерпать все человеческое, должен вместить в себя и тот акт жизни, который состоит в смертном ее перерыве, конце, или, точнее, обмороке, «успении» (смерти, как положительного начала бытия, нет, ибо Бог ее не создал). Бог, умалившийся до тварной человеческой жизни, опустошает Себя даже до смерти и через нее входит в субботний покой (Евр. 4,3–4.9–11).'

Божественная смерть есть вольная, как акт «послушания» и кенозиса, как умирание в самоистощании или самоограничении. Она есть акт Богочеловеческой жизни, которая вмещает в себя и тварную смерть. Она принадлежит к вочеловечению, поскольку жизнь человеческая смертна. Но смерть Господа не может быть рассматриваема как конец Его земного служения или Его развоплощение и как бы расчеловечивание. Напротив, это есть самая глубинная точка Его вочеловечения. «Ибо не Ангелов восприемлет Он, но восприемлет семя Авраамово. Посему Он должен был во всем уподобиться братиям» (Евр. 2,16–17). Христос, Который во всем, кроме греха, пребыл един с человечеством, соединился с ним и в смерти, чтобы победить ее: «смертию смерть поправ». Смерть Христова была поединком смерти сЖизнью, которая и победила ее, в Себя приняв ее жало. Но для этого Жизнь должна была испытать все бессилие тварной жизни, вкусив смерть. В этой смерти «совершиилася» (Ин. 19,30) все дела земного первосвященнического служения, как в творении мира совершил (Быт. 2,1) Бог в шесть дней Свое творение. И как почил Бог от творения, чтобы охранять сотворенный мир уже через Промышление, так почил и Сын Человеческий, подобно зерну пшеничному, в сердце земли, чтобы спасти мир победой над смертью.[392]

Бог вольно подчинил Себя природной необходимости, не восхотев превышать всемогуществом Своим границ тварного естества. Поэтому и вочеловечившись, не отстранил от Себя и человеческую смерть. Эта смерть не была для Него неодолимой и неотвратимой, как для всякого человека, — Он имел власть Сам отдать Свою жизнь вольным подвигом любви и послушания, и оттого она является жертвенной, искупительной, ибо Он Сам «предал душу Свою на смерть» (Ис. 53,12). По Божеству смерть Богочеловека была вольной в силу решения не защищаться от нее Божественной силой, но попустить ее и претерпеть. По человечеству же Его она была смертью насильственной, и только такой и могла она быть. Как свободный от первородного греха, Иисус был свободен и от смерти по суду Божию, как и от того надлома жизни, который совершен был грехом и ведет к смерти с внутренней необходимостью. Иными словами, Его жизнь не была смертной в себе самой, а поэтому и не подлежала смерти естественной. Однако, живя единой жизнью со смертным человечеством, в смертном мире, Иисус не был защищен от смерти насильственной, если бы только Он Сам не захотел от нее Божественно защититься, — хотя бы «двенадцатью легионами Ангелов» (Мф. 26,58), чего, однако, также не было, да и не могло быть. Но положительной силы бессмертия человечество Христово еще не имело, также как и Адамово до грехопадения. При таком положении смерть Иисуса становится неизбежной вследствие вражды к Нему, вдохновляемой князем мира сего. Но эта насильственная и в этом смысле неестественная смерть, наступающая вопреки полноте жизни в Нем, тем самым становилась мучительнее всякой естественной смерти, Смертью всех смертей. В ней Христос вкусил не только Свою собственную смерть, но и самую смертность. Он умер со всем человечеством, в Его смерть включена всякая человеческая смерть, и она явилась эквивалентна всем смертям в человечестве. Смерть Христова была вселенской и всечеловеческой, каки страдания Его, душевные и телесные, в себе динамически соединяли всечеловеческое страдание. И в этом спасительная и воскресительная сила смерти Христовой, как победы над смертью, «смерть за всех» (Евр. 2,9).

Смерть Христова в свершении своем была подобна смерти всякого человека. Последняя же состоит в разъятии сложного человеческого состава: дух вместе с душой, теряющей силу обладать телом, от него отделяется, и тело снова становится прахом и возвращается в «землю» (Быт. 3,19; Еккл. 12,7). Линия разделения в смерти проходит там, где душа человеческая соединяется с телом, а через него с миром, но не там, где душа соединяется с духом, исходящим от Бога. Дух не умирает, хотя и теряет возможность жить полнотой человеческой жизни в теле. Он оказывается в противоестественном для него состоянии бесплотных духов, для которых, наоборот, несвойственна жизнь в теле. Дух человеческий не лишается возможности продолжать свою жизнь, принимая откровения уже лишь из мира духовного, а не природного. Но при этом дух не отделяется от души, которая остается в нем как потенция тварной телесной жизни. Душа силу жизни заимствует от духа, но в нем же коренится и начало смерти, как последствие греха. Душа сама в себе, как животное начало, не имеет бессмертия, она получает его лишь силой своей связи с духом, которою и определяется человеческая индивидуальность: в разумном творении вообще не существует ни духа, свободного от связи с тварной душой (одинаково ни в ангельском, ни в человеческом мире, ибо лишь Бог есть чистый дух), ни разумной души, отделенной от духа, ибо таковая свойственна только животным. Душа, хотя и соединенная с духом, после смерти становится одной лишь потенцией самой себя, ибо отделена от природной жизни, ее собственной стихии. Она как бы замирает в том виде, какой она усвоила себе в жизни, и остается в этом состоянии потенциальности до воскресения. Однако она связывает и определяет образом бытия своего и дух, отягчая его собою или же, напротив, освобождая его к его собственному духовному бытию. Таким образом, смерть таит в себе особый опыт жизни, хотя и в состоянии противоестественного развоплощения, которое является необходимым и существенным в жизни греховного человека, а вместе и спасительным. Смерть есть вхождение в мир духовный. Она есть не только наказание, но и благословение Божие для падшего человека. Ибо загробная жизнь души есть и посвящение, и катарсис, — таинственная ночь жизни, в которой созревает она для бессмертного дня. Но порог к ней есть собственно смерть как умирание, которое и вкусил Христос. Смерть Христова совершилась, когда Он «испустил дух» (Мф. 27,50; Мк. 15,37; Ин. 19,30 — «предал дух»), «возгласив громким голосом: Отче, в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23,46; Пс. 30,6). Здесь свидетельствуется именно о разлучении духа и тела, которое далее погребается в земле, как потерявшее жизнь и ставшее землей, «в землю отходящей».

Однако этим не исчерпывается свидетельство о смерти Христовой. Сам Он говорит ученикам на Тайной Вечери о смерти Своей как о преломлении тела и об излиянии крови, — и вообще смерть Его неоднократно в Слове Божием описывается как излияние крови (нарочито в Поел, к Евр.). «В крови душа животных», — начало телесной жизни, и излияние крови есть смерть, как оставление душой тела. И это особенное значение излияния крови в смерти Христовой отмечено в повествовании ев. Иоанна 19,34. В этой черте можно видеть указание на отделение духа с душой от тела в смерти Христовой. Второе указание такого же значения содержится в Деям. 2,31: «Не оставлена душа Его во аде». Божеское естество и в смерти Христовой не разлучилось с человеческим, что и выражается в непрерывавшемся единении Божественного духа с человеческой душой. Господь после смерти Своей вступил в загробное существование, причем оно имело для себя таинственный срок «тридневия», как полноты смерти, которую вкусил Христос. Согласно свидетельству Слова Божия, душа Христова в состоянии смерти, пребывая, конечно, в нераздельном единении с Божественным Духом, сходила во ад (1 Петр. 3,18–19 — «в темницу» — dessendit ad infema (сошедшего во ад. — Ред.) в Апостольском символе). «Ад» есть «место» загробного пребывания душ всего человечества до Христа, как ветхозаветного, так и языческого. Так называемая «проповедь во аде», которая составляет верование Церкви, есть явление Христа тем, кто в земной жизни не могли видеть и знать Христа.[393]Ограничивать это явление «нимбом» патриархов — limbus patrum, т. е. одними ветхозаветными святыми, как это делает католическое богословие, нет основания. Скорее, следует расширить силу этой проповеди на все времена для тех, кто в земной жизни не знал и не мог знать Христа, но встречается с Ним за гробом, ибо все события жизни Христовой, совершающиеся во времени, имеют всевременное, пребывающее значение. «Проповедь во аде» есть символическое обозначение того таинственного пребывания Христова за гранью нашего видимого мира (в мире «загробном»), которое составляет неведомую нам в этой жизни сторону спасительного дела Христова и Его служения человечеству. Опытно будучи для нас недоступным, оно сообщается нам откровением лишь в символически мифологических образах «сошествия во ад»· В данном контексте оно должно быть понято как загробное состояние Христа во время Его смерти, которое представляет собой продолжающееся Его первосвященническое (а не царское, как это обычно понимается) служение. Его искупительная жертва раскрывается в силе своей при этом не только в жизни, но и в смерти Его, в загробном состоянии.[394]Сын Божий и здесь не перестает быть Сыном Человеческим, Богочеловеком, смерть не разделяет естеств. Служение Его еще продолжается и за гранью смерти, в загробном мире, в определенный период времени — трехдневия (не в соответствии ли трехлетию служения земного?). И в загробном состоянии Христос сохраняет нераздельное и неслиянное соединение двух природ в единой Божественной ипостаси, согласно свидетельству Церкви: «Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в рай же со разбойником, и на престоле был еси, Христе, со Отцем и Духом». В этом гимне не разделяется человечество и Божество Христово. Пребывание Христа во «аде», т. е. в загробном состоянии, таит в себе разные возможности для душ отшедших, — и ада, и рая, соответственно духовному состоянию восприемлющих, почему и разбойник, сходящий во ад (шеол) вместе со Христом, там пребывает как в «раю», разрешенный от своих грехов на кресте.

Чем же было пребывание Христа во гробе? Христос вкусил истинную смерть, и мертвое тело Его было погребено во гробе, как и всякого мертвеца. Однако об этом теле свидетельствуется и в Ветхом, и в Новом Заветах, что оно не знало нетления, — в явное отличие от всякой человеческой смерти, которая сопровождается нетлением. Умаляет ли эта черта действительность смерти, не уподобляется ли она только смертному обмороку, летаргии, каталептическому состоянию? Смерть Христова была ли смертью? Да, была, и во всей полноте. Это следует из факта отделения души от тела и сошествия ее во ад. При обмороке и летаргии именно этого и не бывает. Несмотря на временное угасание сознания, душа со всей ее подсознательной глубиной остается по сю сторону бытия соединенной с телом, которое поэтому и не разлагается, хотя душа и находится в состоянии пассивности, как бы сна. Для действительности смерти Христовой нетление тела Его значения не имеет, хотя оно и свидетельствует об исключительных ее особенностях. Исключительность эта выражается, прежде всего, в том, что смерть Христова, при всей своей подлинности и полноте, не сопровождалась и не могла сопровождаться окончательным разрывом Божественного Духа с телом Христовым (уже помимо посредства души). Дух в человеке сообщается с телом не непосредственно, но через посредство души, которая обращена и к телу, и к духу, есть активное начало тела и вместилище духа. Она передает энергию духа телу, а дух овладевает телом через ее посредство, в меру того, насколько сама она послушна велениям духа. Дух навсегда через душу запечатлевает свою связь с телом, по крайней мере, с каким–то зерном его, изначальным атомом в природном мире (как бы мы его ближе ни определяли). Но эта связь может иметь различную силу, которая раскрывается лишь в воскресении, почему и самая смерть в отношении к разделению духа и тела имеет разную, так сказать, интенсивность и полноту. Личность с развитой духовной жизнью даже и в смерти удерживает связь со своим индивидуальным телом, которое остается особым местом присутствия ее, невзирая на ее пребывание в загробном мире, т. е. в состоянии развоплощения. Это есть актуальная память духа о теле, как и наоборот. Если эта связь явлена и ощутительна — так или иначе, — тогда мы говорим о св. мощах[395](«мощами» вообще называется в Требнике всякое мертвое тело). Однако и св. мощам не свойственно физическое нетление, по крайней мере, как общее правило, и, во всяком случае, даже и нетленные мощи, — хотя медленно и частично, но предаются тлению во исполнение закона человеческого естества. Тело же Спасителя, совершенно освященное и обоженное Божественным Духом, сохраняло непосредственную связь с ним, даже и после разделения с душой в смерти, и в этом смысле оно есть абсолютные Мощи, — и основание всех св. мощей есть Господь во гробе. В отличие от всех — относительно «нетленных» — св. мощей, мертвое тело Спасителя «не видело петления», пребыло воистину нетленным, смерть не властна была коснуться разрушением пречистого Тела. Однако это снова возвращает нас к вопросу: была ли смерть Христова подлинной, подобной всякой человеческой смерти, если она имеет в себе такое существенное от нее отличие в нетлении тела? Для этого отличия имеется свое особое основание, которым не упраздняется подлинность смерти. Смерть Христова не была для Него внутренней необходимостью, заложенной в смертной жизни, ибо Его собственная жизнь вовсе не была смертна, как не была смертна и жизнь Адама до грехопадения, хотя она и не была еще актуально бессмертна, также как и человеческое естество Спасителя до Воскресения. Смерть, выражающаяся в нетлении и возвращении в землю (обратный путь творения человека), соответствует именно смертности человека, возникшей под влиянием смертносного начала греха. Но пути обратного возвращения человека в землю не могло до конца пройти тело Христово, несмотря на подлинность разлучения его с духом в смерти Его, ибо природное человечество Христово не было смертно, и смерть Его была вольной и в известном смысле противоестественной, —убийством через распятие. Поэтому она явилась и в действии своем ограниченной, не могла совершить своего дела до конца, и тело Христово и во гробе осталось нетленным и в единении с духом. Оно не стало землею, в землю возвращаемой, но пребыло нетленным Телом Христовым.[396]Таким образом, смерть Единого Безгрешного, будучи подлинной смертью, тем не менее, в своем роде является единственной, как единственна и Его святость. Здесь уже намечается обратное движение, начало победы над смертью. Тем не менее, трцдневие пребывания Христа во гробе есть еще продолжающаяся жертва, которую Он, как Первосвященник, приносит за грех мира.