ВЭнкомиисвт.Григорию Паламепатриарх Филофей Коккин говорит, что Палама приступил к писательской деятельности во время второго пребывания на Святой горе. «Первым его трудом было повествование, посвященное божественному отцу Петру, сему истинному произведению священного Афона, который и именуется Афонским по своему необыкновенному и ангельскому жительству и несению подвига на Святой горе»4. Текст этого сочинения, Λόγος εἰς τὸν θαυμαστὸν καὶ ἰσάγγελον βίον τοῦ ὁσίου πατρὸς ἡμῶν Πέτρου τοῦ ἐν τῷ ἁγίῳ ὄρει τοῦ Ἄθω ἀσκήσαντος, был опубликован еще К. Яннингом вActa Sanctorum5и не так давно переиздан6, однако до сих пор находился вне поля зрения ученых7, и поэтому заслуживает специального внимания.

Исихаст Петр, легендарная фигура афонского монашества, совершал подвиг на Святой горе в период, предшествовавший основанию крупных монастырей. Самым древним, посвященным ему, сочинением являетсяКанонгимнографа Иосифа, написанный в 831–841 гг. Сведения, которые удается извлечь из этого канона, весьма скудны: Петр пребывал висихиина Святой горе, его мощи долгие годы были скрыты от мира, а во время написания канона творили множество исцелений8. В конце следующего столетия, примерно в 970/980 гг., монах Николай составилЖитиепрп. Петра9. Данное произведение представляет собой компиляцию трех традиций, различных по своему происхождению и содержанию, однако связанных фигурой святого по имени Петр. Несмотря на то, что три одноименных персонажа оказались, объединены в одну личность, можно выделить первую часть, которая повествует о чуде святого Николая, явившегося узнику арабовсхоларию10Петру; вторую, посвященную пятидесятилетнему отшельничеству Петра на Афоне; и последнюю, где прославляются чудеса, свершившиеся во Фракии от мощей некоего третьего Петра.Житие,написанное Николаем, не было распространено, и почитание святого было ограничено исключительно монашеским кругом Афона11. Единственным свидетельством, относящимся к «внешнему миру», являетсяКанонпрп. Петру в Минеях на июнь, который мы находим в рукописи конца X в., происходящей из одного константинопольского монастыря12.

Таким образом, память прп. Петра почиталась лишь монахами, и этот местный культ не имел серьезных приверженцев за пределами афонских обителей. Можно также отметить, что с XI в. почитание Петра все больше приходило в забвение13и было восстановлено только с возрождением отшельничества и развитием исихазма к конце XIII и в XIV вв. Первым значимым свидетельством пробудившегося интереса к личности первого афонского исихаста следует считать увеличение числа списковЖития,составленного Николаем14. Афонские предания, в сочетании с иными доступными нам сведениями, позволяют сделать вывод, что прп. Петра особенно почитали в Лавре св. Афанасия. ИзЖитияНиколая мы узнаем, что пещера, где Петр провел в одиночестве пятьдесят лет, находилась в самой пустынной части Афона, состоящей в ведении Лавры. До наших дней местные предания (вероятно, воспроизводящие рассказ письменногоЖития)указывают на существование в этом месте скита прп. Петра15.ЖитиеНифонта, афонского отшельника середины XIV в., подтверждает и уточняет эти данные. Нифонт со своим учителем Феогностом обитал недалеко от Лавры (πρὸς τὰ μέρη τῆς Λαύρας) – там же, добавляет агиограф, некогда жил Петр Афонит (ἔνθα πρὶν Πέτρος ὁ Ἀθωνίτης ἀρετῆς τὸ θεμέλιον κατεβάλετο)16.

К этим первым сообщениям можно добавить и владельческую заметку одной из лаврских рукописей (ныне cod.Coisl .109): «(...) книга сия из часовни нашей Святейшей Владычицы Богородицы и святого отца нашего Петра Афонского»17. Эта рукописная заметка XIII/XIV в., с учетом того, что кодекс принадлежал Лавре, наводит нас на мысль, чтоцерковь, посвященная Богородице и прп. Петру, находилась непосредственно на территории Лавры18. И наконец, последнее свидетельство. ИзЖитияславнейшего афонского насельника XIV в. Максима Кавсокалива19, которое было составлено Феофаном, в то время уже игуменом монастыря Ватопед и митрополитом Перифеорийским20, мы узнаем, что по прибытии на Святую гору прп. Максим Кавсокалив остановился в Лавре. Там он прочелЖитиясв. Афанасия, основателя монастыря, и прп. Петра: первое из них представляло образец общежительного монашества, второе – жизни висихии21,первый святой былдуховным отцоминоков, подвизавшихся в крупных монастырях, второй – отшельников, избравших уединение в скиту. По словам агиографа, прп. Максим таким образом сравнивал двух «отцов основателей» монашества на Святой горе, то есть прп. Петра Афонита и св. Афанасия22. В то же время первый биограф Кавсокалива, его ученик Нифонт Кавсокаливит, изображает святого как второго Онуфрия и второго Петра Афонского23.

Итак,Житиепрп. Петра, составленное свт.Григорием Паламой, органично вписывалось в тенденцию возрождения и нового расцвета почитания святого, которая отчетливо обозначилась на рубеже XIII и XIV вв. Из других источников известно, что прп. Петра особо почитали в Лавре. Безусловно, он составлял славу монастыря, поскольку, по преданию, его пещера находилась в окрестностях Лавры. На наш взгляд, весьма показательно то обстоятельство, что свт.Григорий Паламаработал надЖитиемПетра именно в период пребывания в скиту св. Саввы (Халда), неподалеку от Лавры.

Чтобы установить время написанияЖития,нам следует обратиться к сведениям, упомянутым патриархом Филофеем Коккиным в егоЭнкомииПаламе. Свт. Григорий, вернувшись на Афон из Верии в 1330 г.24, остановился в скиту св. Саввы в окрестностях Лавры25и на третий год пребывания в этом скиту26начал литературную деятельность. Таким образом, первое его произведение,Житиепрп. Петра, относится к 1332 г.27

Составленное ПаламойЖитиепрп. Петра не сообщает никаких новых сведений по сравнению с более древнимЖитиемна котором, собственно, оно и основывается вплоть до того, что сохраняет последовательность изложения событий.28В отдельных случаях сам свт. Григорий дает скрытые отсылки к древнемуЖитию29.По сути, труд Паламы является не житием, аэнкомием– сочинением риторическим по своему замыслу и характеру, – который был обращен к монашеской братии и, вероятно, прочитан в день памяти прп. Петра (12 июня)30. Если произведение Николая, как мы могли заметить31, лишено временной привязки и каких бы то ни было отсылок к исторической действительности, то Палама вычеркивает даже те скудные хронологические и географические указания, которые все-таки содержались в исходном образце. Так,ЖитиеНиколая рассказывает, что Петр был солдатом в Vсхоле(σχολή), сражался в Сирии и был узником в Самарре32, Палама же упоминает (в самом общем виде) о войне с арабами и пленении Петра33. Точно так же обитель св. Климента, упомянутая в древнемЖитии34,превратилась в некий безымянный монастырь (σεμνείου δέ τινος ἀντικρύας)35. Единственный сохранившийся топоним – Фотокумис (или Фотокомис), местечко во Фракии, где находятся мощи святого36.

ВЖитии,составленном Николаем, можно прочесть данное Петру Богоматерью пророчество о славном будущем монастырей Святой горы. Приснодева Мария со св. Николаем является Петру и обращается к нему с такой речью: «Он обретет покой на горе Афон, которую по Своей просьбе Я получила в удел от Моего Сына и Бога, дабы те, кто удалится от мирских треволнений, [кто] в меру сил станет стремиться к духовному и призывать имя Мое в истине, вере и благом устроении души, беспечально проводили там настоящую жизнь и наследовали будущую через богоугодные дела. Сие мне в радость, и весьма радуется об этом дух Мой, ибо Я точно знаю, что настанет время, когда наполнится она37полком монашеским от края до края, и во все веки от них38не отвратится милость Сына Моего и Бога, если сами они будут держаться [Его] спасительных заповедей. Я позволю им расселиться по северу и югу названной горы, и будут они владеть ей от моря и до моря, Я сделаю имя их славным по всей вселенной и стану защитницей для подвизающихся на ней»39. Пророчество Богородицы Петру привлекало внимание многих поколений афонских монахов. Очевидно, оно составлено на основе сходных слов Богоматери, содержащихся в собрании преданий – Πάτρια Афона40– которое в дошедшей до нас редакции датируется, самое позднее, XV в.

Согласно преданию, изложенному в Πάτρια, после Вознесения Христа Богоматерь посетила гору Афон и произнесла следующие слова (которые, как мы только что убедились, звучат в древнемЖитииПетра): «Гора сия мне дана в удел от Моего Сына и Бога». Весьма интересна также сразу последовавшая за этими словами молитва Богородицы: «Господи и Сыне мой, благослови это место и обрати милосердие Твое на гору сию и на живущих здесь, вплоть до конца мира, во имя Твое и Мое. Сделай так, дабы малыми трудами и усилиями они искупили бы грехи свои и спаслись от вечного осуждения. Окружи их всеми благами в настоящем веке и в будущей вечной жизни, прославь место сие, как возвышающееся над всеми иными, и рассей тех, кто устремляется сюда, от одной вершины до другой, и спаси от всякого нападения врагов видимых и невидимых»41. Это предсказание, в дальнейшем подвергавшееся некоторым доработкам42, было весьма популярно в XIV в., насколько мы можем судить по рукописным свидетельствам43и одному литературному сочинению тех лет. В уже упоминавшемсяЖитиипрп. Максима Кавсокалива, принадлежащем перу Феофана (Перифеорийского), мы находим пространный эпизод, посвященный прославлению и восхвалению Святой горы. Эти строки Феофана исключительно важны, поскольку отражают типичное представление афонских монахов в середине XIV в. Здесь еще раз приводится пророчество, данное Богородицей Петру. Так, Феофан пишет: «Сей избранный Афон есть виноградник Господа Саваофа44, освященный на небесах Господом и непорочной Владычицей нашей Богородицей для пребывания тех, кто желает спастись и стремится в чистоте беседовать с Богом. Об этом возвестила Богоматерь знаменитому и святейшему Петру, прозванному Афонитом за свой подвиг на Горе и аскезу, превосходящую человеческие силы. Она же предрекла святейшему и высочайшему среди аскетов отцу нашему Афанасию, по праву, принявшему имя от „бессмертия», что виноградник сей пустит ветви свои и отрасли свои до моря45и расцветет, подобно лилии, раскроется как роза и принесет зрелый и обильный урожай Создателю мира, Христу Богу нашему»46.

Тот, кто станет искать в энкомии прп. Петру, принадлежащем перу Паламы, подобные идеи или намеки, останется совершенно разочарован. Для нашего автора пророчество о грядущей славе монашества на Святой горе не представляет особого интереса: он помнит лишь о том, что Афон посвящен Приснодеве Марии. В труде свт. Григория Богоматерь обращается к Петру со следующими словами: «Есть в Европе гора, самая величественная и прекрасная, обращена она к Ливии и далеко выступает в море. Избрав [гору сию] из всех [пределов] земли, решила Я дать ее в удел монашествующим и тем освятила как собственное Свое обиталище, и потому наречется она „Святой""47.

ЭнкомийГригория Паламыотличается отЖития,написанного Николаем, прежде всего двумя значительными вставками, которые не находят соответствия в древнем тексте. Речь идет о пространном описании, посвященном жизни висихии,которую Петр вел на Афоне, и о наставлениях Петра, обращенных к охотнику, который увидел святого после долгих лет его подвигов. Начнем с последних, ибо в силу своей краткости данный текст не требует пространных замечаний. Итак, Петр говорит своему собеседнику, побуждая его вернуться к жизни в миру: «Внимай же себе и, отрекшись, насколько это в твоих силах, от земных удовольствий и забот, сохраняй в своем сердце твердой память о Боге, словно записав молитвенное упоминание имени Его в сокровенных тайниках души»48. Этой речью, в которой звучат термины, закрепленные монашеской традицией (как, например, μνήμη τοῦ Θεοῦ), Палама ясно указывает на практику молитвы Иисусовой, приобретавшей в то время широкое распространение и признание49. Второй отрывок заслуживает более детального разбора, для чего представляется целесообразным привести его полностью.

«...Сердце свое, благодаря тщательному упражнению в исихии, он соделал совершенной божественной колесницей, новым небом и обителью Бога более приятной, чем само небо. А это означало, говоря кратко, что ум его возвратился к самому себе и стал единодушен с самим собой (τοῦ νοῦ πρὸς ἑαυτὸν ἐπιστροφὴ καὶ σύννευσις), и даже, как ни удивительно это звучит, все силы души возвратились к уму(πασῶν τῶν τῆς ψυχῆς δυνάμεων [...] πρὸς τὸν νοῦν ἐπιστροφή) и действовали согласно и ему, и Богу.

(18) В точности выразить дальнейшее невозможно. Ибо когда ум удалится от всего чувственного, вынырнет из водоворота смятения, который кружится вокруг чувственного, и вглядится во «внутреннего человека», – тогда, узрев отвратительный грим, приставший [к нему] из-за блуждания долу, спешит смыть его скорбью (πένθος). А как только это безобразное покрывало сдернуто, – именно тогда, когда душа не разрываема различными низкими привязанностями, – ум вряд ли успокаивается, нет, он воистину соединяется с исихией, пребывает наедине с собой, и, насколько это вмещает, считает сам себя, вернее[себя] выше себя– Богом, ради Которого существует. Когда же он превзойдет и собственную природу и обожится через приобщение [к Богу], тогда постоянно будет совершенствоваться в еще более прекрасном – правда, только в том случае, если ум со всех сторон оградил себя, и если ниоткуда не удается подступиться к нему изначальному виновнику зла, чтобы этот последний, проникнув [внутрь] и найдя ум выметенным, не остался в душе [человека] со своими приспешниками и не сделал ее – увы! – лагерем для лукавого своего войска: и будет, по слову Евангелия, „последнее для человека того хуже первого».

Но пусть такого не случается вовсе! Ибо когда ум, как показало предыдущее слово, изгонит всякую живущую в нем страсть, стяжает для души бесстрастие, полностью возвратив к себе не только сам себя, но и все прочие душевные силы, – он извергает все извне приобретенное им из своей сердцевины. И вот тогда ум устремляет все, что было в нем дурного, к тому, что более совершенно, а вернее, к тому, что совершеннее всего и причастно лучшему уделу, дабы не только превзойти материальную двоицу, но и подняться к умозрительным и совершенно отрешенным от [всякого] представления мыслям. Богоугодно и боголюбиво совлекши все свои одеяния, он, согласно Писанию, „нем и безмолвен»50предстает перед Богом. В этот миг закон материи сдерживается умом, и ум в полной безопасности ваяется как вышнее создание, ибо не стучится более к уму никакая страсть, так как полученная извне благодать всего его настраивает на лучший лад. Поэтому причастный к стольким благам ум и на соединенное с ним тело переносит многие признаки божественной красоты, будучи посредником между божественной благодатью и грубостью плоти и делая возможным невозможное.

Отсюда происходит боговидный и непревзойденный навык к добродетели и совершенная непреклонность или неудобопреклонность к пороку, а также чудотворение, прозорливость, и провидение, и [дар] рассказывать о том, что происходит где-то далеко, как о том, что происходит на глазах [у повествующего]. Однако поистине, превыше всего то, что все эти [дары] не является целью тех блаженных людей, но, как если кто посмотрит на солнечный луч и различит взвешенные в воздухе частицы, хотя вовсе не они являются целью для смотрящего, так и блаженные, общаясь в чистоте с божественными лучами, – которым по природе свойственно откровение обо всем, – попутно получают сверх того истинное знание не только о настоящем или прошлом, но даже о будущем. Цель же для них, как говорят монахи, – сверхсовершенное совершенство, то есть истинная исихия, вернее, плод истинной исихии, о котором мы уже говорили»51.

Данное место, без сомнения, было очень важным для самогоГригория Паламы, поскольку здесь он мог сосредоточить внимание на внутренней стороне жизни висихии.Эти фразы с различными дополнениями повторяются в его трудах последующего десятилетия, а именно: вПосланиях Иоанну и Феодору52,VIIантирретике против Акиндина53иПослании монахине Ксении54.В дальнейшем один параграф будет процитирован Филофеем Коккиным в егоЭнкомиисвт.Григорию Паламе55.

Полноценный комментарий к данному отрывку потребовал бы глубокого анализа богословской системыГригория Паламыс привлечением более поздних текстов – соответствующих мест вТриадахи, кроме того,Послания Ксении.Ограничимся здесь лишь указанием на большое значение, придаваемое сокрушению (πένθος)56, и подчеркнем, что главной идеей приведенных строк является обращение ума аскета к самому себе и собирание всех духовных сил. Мы видим здесь мотив, характерный для византийского исихазма XIII и XIV вв.57Не станем приводить бесчисленные цитаты, упомянем только, что в третьей четверти XIII в. монах Никифор писал о необходимости «обращаться к себе, или даже – входить в себя самих» (ἐπανελθῶμεν, ἢ μᾶλλον εἰσελθῶμεν)58и побуждал «собирать свой ум [и вводить его]» (συναγαγών σου τὸν νοῦν)59в сердце. Сходные слова находим и в трудах прп.Григория Синаита(† ок. 1346 г.): «вытесняй60свой ум из рассудка в сердце и удерживай его в там» (ἄγξον τὸν νοῦν ἐκ τοῦ ἡγεμονικοῦ ἐν καρδίᾳ καὶ κράτει ἐν αὐτῇ), «заключай свой ум в сердце» (τὸν νοῦν ἐν καρδίᾳ συγκλείων), «введи ум в сердце» (τὸν νοῦν ἐν καρδίᾳ συνάγων) и т. д.61Однако величайшим «теоретиком», если позволительно так сказать, этого сокровенного делания был именноГригорий Палама, что хорошо видно из отдельных параграфов егоТриад6259.Он использует некоторые оригинальные термины (ἐιστροφή и его производные), которые не встречаются у его современников63. Темаобращения к себе,сформулированная в приведенных выражениях, впервые появляется на этих страницахЖитияПетра Афонита, но в дальнейшем будет неоднократно воспроизводиться. Например, вГлавах о молитве и чистоте сердца,написанных одновременно или чуть ранее первойТриады(1337/38 гг.)64, находим следующие строки: «когда единство ума станет трояким, оставаясь единым, [он] присоединяется к богоначальной Троической Единице, закрывая все входы для греха (...). Единство ума становится трояким, оставаясь единым, когда обращается к самому себе (ἐν τῇ πρὸς ἑαυτὸν στροφῇ) и посредством самого себя возвышается к Богу. Обращение (στροφή) ума к себе есть бдение (τήρησις) о себе, и его возвышение к Богу совершается через молитву»65. Если вПослании к ВарлаамуПалама упоминает лишь о «сосредоточении и возвращении ума к самому себе»66, то вТриадахон неоднократно подчеркивает необходимость обращения к себе, обращении к тому, что внутри, когда человек заставляет ум возвращаться к себе самому, почему и можно говорить об обращении к себе и «осторожности ума»67.

В приведенном отрывке68изЖитияПетра Афонского, где повествуется о жительстве святого в уединении,Григорий Паламавыразил основные идеи исихазма поздней Византии и начал разрабатывать их особую терминологию. Здесь впервые были намечены темы, которые получат развитие и завершение лишь в позднейших, зрелых трудах свт. Григория, поэтому данный текст заслуживает пристального внимания исследователей.